Наверное, большинство из тех, кто сейчас читает мое повествование, раз или два сталкивались со смертью. И они знают, что испытывает человек в такой момент. Автомобиль, несущийся на вас по встречной полосе, вызывает те же ощущения, что и свист бомб, падающих с неба. Здесь есть все – и нервное напряжение, и внезапная, как на фотографии, ясность видения. Все, кроме страха. Он приходит позже, когда нервы, которые были чересчур натянуты, вдруг расслабляются, и вы начинаете испытывать дрожь. То же самое, только более растянутое во времени, происходит и с человеком, который участвует в бою. Он волнуется, готовится к сражению, и, когда бой начинается, страх исчезает. Лишь после боя он почувствует страх и усталость. Но если смерть подбирается к вам неторопливо, но неумолимо, нервное напряжение невозможно выдержать долго. Человек ломается, ибо не способен бесконечно смотреть смерти в глаза. Но если даже и выдержать этот период, все равно нервная реакция наступает еще до момента смертельной опасности. И приходит страх – голый, неконтролируемый страх.

Это-то и случилось в то утро, когда айсберг подошел к нашей льдине.

Около шести Джуди забралась в мою палатку. Ее глаза казались очень большими, с темными кругами под ними. Она выглядела очень уставшей.

– Дункан, пойдем со мной, пожалуйста. Мне кажется, Ларвик умер.

Мы вернулись в палатку Ларвика. То утро не было солнечным. По небу бежали серые клочковатые облака, и с юго-запада задул ветер. В палатке было темно, и я с трудом различил бородатое лицо Ларвика. Его тело было холодным, и, когда мои глаза привыкли к темноте, я увидел, что его глаза помутнели. Я накрыл его одеялом.

Потом вышел наружу и увидел людей, выбравшихся из своих палаток. Они наблюдали за нами украдкой; в лагере царило напряжение. Как будто все почувствовали близость смерти.

– Как мы его похороним? – спросила Джуди.

– Оставим его там, где он лежит, – ответил я.

– А заупокойная служба?

– Нет, – ответил я резко.

Она хотела было возразить, но я сказал:

– Посмотри на людей. Они и так боятся, не хватает еще и того, чтобы они узнали о смерти Ларвика.

Джуди отвернулась и окинула взглядом лагерь. Я увидел слезы на ее щеках.

– Ради бога, только не надо плакать, – проговорил я жестко. – Они не должны узнать об этом. Понимаешь?

Она прикусила губу. Затем посмотрела на меня и кивнула.

– Да, понимаю. Думаю, он тоже поймет.

Я повернулся и крикнул стюардам, чтобы они приготовили еду.

Этот завтрак был, пожалуй, самым лучшим, что только можно придумать. Но люди ели молча, я чувствовал их напряжение. И, покончив с едой, они вышли из палаток и снова стали смотреть на дробившийся лед.

Это ужасно – думать, что ты завтракаешь последний раз в жизни. Наступление льдов было таким же неизбежным, как веревка для висельника. Я даже не мог дать людям никакой работы. Они стояли вокруг палаток, собравшись кучками, смотрели на айсберг и временами поглядывали на палатку Ларвика, возле которой все еще висел норвежский флаг.

Теперь переднюю заостренную часть айсберга отделяло от нас лишь три сотни ярдов. А позади него прозрачными зелеными и голубыми утесами, холодными, молчаливыми, возвышались льды и уходили вдаль до тех пор, пока не сливались с низкими облаками. Их вершины не были видны, словно их заслоняли облака, и от этого зрелище казалось еще более ужасным, а сам айсберг – намного выше.

Звук разбиваемых льдин был настолько громким, что нам приходилось кричать друг другу. Наша льдина сотрясалась – как будто мы находились на борту судна, атакуемого гигантскими волнами. Мы действительно видели, как тряслись и дрожали льды. Шлюпки покачивались, а упаковочные ящики, связанные вместе, подпрыгивали. Наша льдина напоминала остров в бушующем, разъяренном океане. Льды вокруг ломались. Мы оказались в самой гуще того, за чем так долго наблюдали. И за этот короткий промежуток времени я должен был спуститься вниз, в неиствующий хаос, и постараться перенести веревку на уступ. Я почувствовал, как страх схватывает меня за горло.

И когда вдруг льдина, которая находилась между нами и айсбергом, раскололась поперек, я едва не впал в панику. Та половина, что была ближе к нам, поднялась чуть ли не вертикально, затем медленно стала переворачиваться. Секунду она словно парила в воздухе, возвышаясь над нами на сорок или пятьдесят футов. Затем с треском обрушилась вниз. Падая, она задела своим краем нашу льдину. Обломок льда, размером с амбарную дверь, концом упал рядом с матросом из экипажа «Хвал-5». От нашей ледяной горы откололся огромный кусок. Какое-то время мы видели море, черное и бурлящее. Затем щель закрылась, льдины с треском сошлись снова, скрежеща и ударяясь друг о друга, будто стараясь развернуться так, чтобы уменьшить ужасное давление. Это был настоящий ледяной исход.

Секунду мы стояли не шевелясь. Мы были оглушены этой невероятной борьбой. И тут неожиданно закричал Ганс. Он кричал пронзительно и визгливо. Парень развернулся и побежал, как преследуемый собаками заяц. Остальные наблюдали за ним – не двигаясь, словно околдованные. Затем один из матросов сорвался с места и тоже побежал, и в одну секунду добрая половина людей последовала примеру мальчишки.

Я двинулся вперед, чтобы остановить их, но Ваксдал опередил меня. Он вцепился в одного из матросов и ударил его своим мощным кулаком. И он остановил Ганса – сграбастал его одной рукой и повернул лицом к обрыву. Люди остановились, тяжело дыша. Они стояли, наблюдая за Ваксдалом с видом стада, которое пойдет туда, куда его поведут. Затем они развернулись и, с трудом волоча ноги, с потемневшими лицами побрели обратно в лагерь.

Я встретил их, понимая, что или сейчас – или никогда. Если я буду выжидать, то они совсем падут духом и уже ничего не смогут сделать. Я не мог разговаривать с ними из-за шума и грохота льдов. Но я собрал их вокруг себя и заставил опуститься на колени. Они встали так, чтобы видеть айсберг. Когда мы стояли рядом, я почувствовал, что в нас растет чувство единения – мы все попали в беду, и у нас одна цель – выжить. Я смотрел на щель шириной в две сотни ярдов, покрытую зазубренным, искромсанным льдом, которую мне предстояло преодолеть, а затем бросил взгляд на Джуди. Она встретилась со мной глазами и улыбнулась. Я вновь почувствовал в себе уверенность. Я смело встречу опасность, какой бы она ни была.

Поднявшись, я сказал, что пора действовать, сейчас самое время атаковать айсберг. Джуди встала рядом, и я услышал ее голос:

– Кто попробует первым?

– Ваксдал и я, – ответил я.

Я быстро посмотрел на нее. Она кивнула, словно была готова к этому. Я крикнул Калстаду, и он принес веревки.

Я не знал, был ли Блэнд среди людей, которые собрались вокруг меня во время молитвы, но помню, как неспокойно сверкнули его глаза – в этом взгляде странным образом были смешаны и страх, и возбуждение.

Веревки уложили в аккуратные бухты и положили на лед, с той стороны, которая была ближе к айсбергу. Я взял два конца и позвал Ваксдала. Он мрачно вышел вперед. Я протянул ему конец одной веревки. Он не торопился взять его. Его глаза горели гневом. Я подумал, что он намерен отказаться.

– Шлюпки! – крикнул я ему.

Не знаю, то ли Ваксдал осознал справедливость моего выбора, то ли испугался, что его будут считать трусом, но он взял у меня веревку и принялся обвязывать ее вокруг себя. Мы подошли к краю льдины, за которым начиналось ненадежное поле полупогруженных льдин. Джуди подошла ко мне и поцеловала. Затем взяла веревку и начала обвязывать ее вокруг моего пояса.

Но едва она принялась за это, люди вдруг зашумели, а Джуди упала. Это был Эрик Блэнд – он вырвал из ее рук веревку, а затем спрыгнул вниз, на паковый лед. Он держал в руке веревку и принялся обвязываться ею, глядя на меня с какой-то безумной улыбкой, а затем крикнул Ваксдалу. Я ухватился за веревку, чтобы вытащить его обратно. Если на секунду я и почувствовал облегчение, то оно тут же исчезло, когда я понял, насколько опасны подобные недисциплинированные действия. Но когда я потянулся за веревкой, мою руку зажал Хоув.

– Пусть он идет! – закричал он. – Пусть он идет, говорю же вам!

Во внезапно наступившей тишине его голос прозвучал неестественно громко. Я заколебался, а в его глазах появилось невиданное облегчение. Он был уверен, что любой, кто попытается пересечь это поле, неминуемо погибнет.

За те несколько секунд, пока я раздумывал, что делать, Блэнд сам решил все за меня – я увидел, что бухта размотана и веревка натянута. Я глянул вниз – Ваксдал и Блэнд уже шли по льду. Затем я увидел, что на ногах у Блэнда надеты кошки. Где он взял их, понятия не имею. Но сам факт, что он позаботился о них, говорил о том, что Блэнд решился на это отнюдь не под минутным влиянием.

Он явно планировал все свои действия. Я окинул взглядом людей. Они внимательно наблюдали за ним, и в глазах некоторых мелькнуло восхищение. Макфи и Калстад травили веревку. Бономи взволнованно бегал по льдине и непрерывно щелкал фотоаппаратом.

А те двое приближались к разломанному льду. Таща за собой тонкую веревку, они зашли за край льдины, которая потихоньку переворачивалась, и пропали из поля зрения. Льдина встала почти вертикально, закрыв их целиком. Затем она треснула поперек и обрушилась на лед, и мы увидели, как Ваксдал прыгает с места на место, пытаясь отыскать более надежную точку опоры. Блэнд лежал ничком, вцепившись в кромку льдины, которая другими постепенно растиралась в порошок. Сначала я подумал, что его задело. Но он смотал веревку, которая валялась рядом, весь подобрался и прыгнул на глыбу льда, которая по размерам была не больше нашей шлюпки. Затем он встал и отправился вслед за Ваксдалом, перепрыгивая с одного места на другое.

Когда они остановились, от уступа их отделяло всего двадцать футов, но впереди была трещина, наполненная кусками льда, которые плавали в темной воде. Ваксдал смотал свою веревку и прыгнул. Сначала мне показалось, что он преодолел трещину. Но лед, словно трясина, просел под его весом. Ваксдалу удалось подняться, но затем его снова засосало, да так, что была видна лишь верхняя половина тела. До уступа оставалось всего два ярда, но шансов добраться туда у Ваксдала было так мало, словно его отделяли не два ярда, а две мили. Он барахтался в этом сером потоке. Его рот темным пятном выделялся на фоне светлой бороды – он что-то кричал от боли. Мы же, кроме треска и грохота трущихся льдин, не слышали ничего.

Блэнд помедлил, глядя на Ваксдала, затем смотал свою веревку. Он отошел немного назад и побежал. Джуди зарыла свои пальцы мне в ладонь. Но что бы она ни думала сейчас об Эрике Блэнде, он навсегда остался в ее прошлой жизни. Вместо того чтобы прыгать, Блэнд бросился на льды всем телом, как первоклассный защитник бросается за мячом. Толчок был настолько сильным, что он сразу оказался посередине трещины, и его тело продолжало скользить по ледяным глыбам. Затем он стал загребать вперед, и его руки двигались, как будто он плыл стилем кролль. Его тело не тонуло, и он фут за футом подтаскивал себя к уступу.

Наконец он выбрался на него и подтащил к себе Ваксдала. Увидев, что Блэнд и Ваксдал стоят на краю айсберга, все радостно закричали. Эти двое стали символом возрожденной надежды. Они олицетворяли собой саму жизнь. Блэнд смотрел на смеющихся людей. Мои глаза устали от постоянного сверкания снега за последние дни, поэтому я не мог разглядеть выражение лица Блэнда. Мне казалось, что он смеется. Что ж, у него было на это право. И люди правильно делали, что отвечали ему тем же. Он совершил очень смелый поступок. Но тут Хоув прокричал мне в ухо:

– Он смеется над нами! У него какой-то свой план! Он хочет делать все по-своему!

Я отмахнулся от него, а затем криками велел Дейлу, первому помощнику на «Хвал-5», передать Блэнду инструменты и якоря. Парни привязали их к веревке, и, когда они преодолели расстояние в две сотни ярдов и оказались на айсберге, Хоув схватил меня за рукав и прокричал:

– Он бросит нас, говорю вам!

– Не будьте дураком, – оборвал его я. – Он ничего не сможет без шлюпок и припасов.

– Ладно, но только отправляйтесь с первой партией.

Я гневно покачал головой. Мы уже договорились о том, в каком порядке будем все выгружать – сначала шлюпка, припасы, люди – человек двенадцать. Затем снова шлюпка, припасы, люди – и так до тех пор, пока всё и все не будут переправлены на уступ айсберга. Блэнд переправил на айсберг веревки, а я, как командир, обязан покинуть лагерь последним.

Ваксдал и Блэнд изо всех сил старались прикрепить якоря надежно. Как только они закончили с этим и привязали к якорям веревки, пошла первая шлюпка. Из-за того что айсберг двигался в нашу сторону, веревка провисла, и ее приходилось все время подтягивать. На полпути шлюпка с силой ударилась об лед, и прежде, чем она оказалась на уступе, выскочил один якорь. К счастью, другой оказался вбит намного крепче, и шлюпка благополучно достигла айсберга. Однако из-за истории с якорем, а также из-за того, что веревка постоянно провисала, я понял, что на уступе должно быть больше матросов, поскольку именно это затрудняло наши действия. Когда мы подтянули стропы обратно, я велел начать переправляться первой партии людей, а припасы отправить после них.

Когда люди начали пролезать в стропки, ко мне подошла Герда.

– Думаю, тебе тоже стоит туда перебраться, Дункан! – прокричала она. – Очень важно не наделать под конец ошибок.

Мне не нравилась идея переправляться в первой партии, но я уже и сам дозрел до того, что мне следует быть именно там. Я велел Дейлу принять на себя командование остальными и уступить кому-нибудь место в стропке. Мы также прицепили пару оставшихся якорей.

Пересекать трещину, набитую ледяными осколками, в то время, когда тебя поддерживает лишь тонкая стропка, – довольно неприятное занятие. Веревка, как я уже говорил, была натянута довольно слабо, и на полпути провис получился такой большой, что мы касались ногами движущихся льдов. Все бы ничего, но, когда мы пересекали трещину, в ней внезапно открылась брешь, огромная льдина встала на дыбы, и какое-то время она была выше нас. Казалось, что она сейчас оборвет и унесет веревку и нас вместе с ней. Но льдина соскользнула обратно, и мы благополучно достигли уступа – если не считать того, что стропки натерли нам ягодицы.

Благодаря дополнительным якорям мы очень быстро укрепили обе веревки и начали переправлять припасы. Я установил очень жесткий порядок, поскольку в любой момент мы могли разделиться, и у каждой группы должно быть достаточно припасов и шлюпки.

Пока мы переправляли вторую шлюпку, стало заметно, что айсберг не стоит на месте, а движется относительно нашей льдины. Поэтому для большей безопасности мы перетаскивали шлюпку на двух веревках сразу. Когда мы стали тянуть эти веревки, то они, вместо того чтобы провисать, стали натягиваться, пока не превратились в тонкие ниточки. Мы сняли шлюпку, и веревки вновь провисли. Мы успели вовремя. Еще минута – и веревки бы унесло. А все из-за того, что нашу льдину с лагерем обступили льды, и она стала постепенно, но неуклонно удаляться.

Когда на айсберг прибыла следующая партия, я вырубил изо льда небольшую глыбу, взял концы веревки, пропустил ее через блок и провел затем вокруг этой глыбы, а парни растянули ее за концы. Конечно, из-за этого переправа будет идти медленней, но я был рад, что поступил именно так, потому что, когда мы закончили с этим, стало ясно, что наша льдина начала двигаться более интенсивно. Выражаясь морским языком, на носу айсберга по правому борту ее уже больше не было. Она была на траверзе пологого уступа, и на ней начал сказываться эффект «носовой волны» – при продвижении айсберга вперед сбоку от него выбрасывались льдины. Люди работали очень слаженно – сейчас они у ледяной глыбы с блоком, а в следующий момент – поднимаются выше и подтягивают веревку. Затем они снова спускались и отдавали ее. Они действовали как оттяжки на китобойном судне – двигались вперед и назад – в зависимости от того, насколько сильно была натянута веревка.

Наконец мы начали переправлять последнюю шлюпку. Когда она достигла уступа, люди бегом спустились вниз, быстро отдавая веревку. Мы спустили лодку. И тут кто-то закричал мне: конец веревки ускользнул за край. Я бросил быстрый взгляд на кучку темных фигур, столпившихся на льду. Они стояли, совершенно неподвижно, и смотрели в нашу сторону. Там остались последние – Дейл и пять человек с «Хвал-5». Льдина, на которой они находились, кружась, удалялась от нас, и от нее во все стороны расходились гигантские волны с осколками льда. Мы изо всех сил налегли на оставшуюся веревку. Но это не помогло, а скорее наоборот. Силы, намного превосходившие наши, вырвали у нас из рук и эту веревку. Конец ее пробежался по льду и скрылся за кромкой, и мы уже ничего не могли сделать, кроме как смотреть на маленькую группу, одиноко стоящую среди ледяного хаоса.

Я положил руку на плечо Джуди. Ее тело было очень напряжено, а лицо казалось совершенно белым; она дрожала. Ее губы взволнованно шептали молитву. Ледяная гора, на которой остались Дейл и его товарищи, медленно-медленно крутилась, словно оказалась в центре какого-то водоворота. Затем она вдруг начала подниматься, стиснутая силами противоположного направления, и в следующую секунду раскололась. Звук был такой, как будто тяжелая артиллерия дала ряд залпов – мы прекрасно слышали его даже сквозь тот грохот, который все время царил вокруг нас. Один или двое парней покинули расколовшуюся льдину и попытались добраться до нас по колыхающимся льдам. Но место, откуда они двинулись, значительно переместилось – ведь с того момента, как этот путь проделали Ваксдал и Блэнд, льдина ушла далеко в сторону от айсберга. Они оказались в самой гуще ледяных обломков. У них не было ни малейшего шанса перебраться к нам.

В бинокль я разглядел трех человек, стоявших возле того места, где был прежде наш лагерь. Один из них был Дейл. Остаток ледяной горы, размером не больше дома, начал медленно переворачиваться. Трое человек принялись карабкаться наверх, стараясь удержаться на верхнем краю.

Это было ужасно – стоять так и смотреть на них, тем более что я должен был остаться с ними. Эти люди добровольно вызвались перебираться последними. Но я все равно был страшно расстроен. Должно быть, Джуди поняла мои чувства, когда я не отрываясь смотрел на ту льдину, – она крепко сжала мою руку.

– Ты не виноват, что так случилось, – сказала она.

– Если бы мы только действовали побыстрее, – проговорил я, – если бы мы начали все на несколько минут раньше…

Три-четыре лишних минуты – и эти люди стояли бы рядом с нами на уступе айсберга. Я сердито отвернулся. Думать об этом было еще хуже. Все было кончено, и передо мной стояла задача организации нового лагеря.

Я выделил дюжину матросов, велел им прорубить в искромсанном льду путь и протащить шлюпки как можно выше. Затем нужно было обезопасить припасы и поставить палатки. В этот момент ко мне подошел Блэнд. Пока мы занимались переправой, я практически не замечал его – уж больно много дел было. Но сейчас, когда он подошел ко мне, вид у него был агрессивный, и в его глазах застыло непонятное выражение – надменное или что-то вроде насмешки. Он совершенно преобразился. Ни следа былой подавленности. Он остановился прямо передо мной.

– На пару слов, Крейг, – сказал он неожиданно властным тоном. Я даже остановился от неожиданности. Он произнес эти слова так громко, что несколько человек прекратили работу и стали наблюдать за нами.

– Ну? – спросил я.

– В дальнейшем держитесь от моей жены подальше.

– Это уж ей решать, – заметил я, стараясь сдержать гнев.

– Это приказ.

Я с удивлением уставился на него.

– Что за черт, – произнес я. – Идите и занимайтесь шлюпками, Блэнд.

Он, усмехаясь, покачал головой. Его глаза возбужденно сверкнули.

– Вы мне не приказывайте. – Он замолчал, а затем продолжил: – Мистер Крейг, пожалуйста, поймите – сейчас, когда Ларвик мертв, командую я. – Он повернулся к людям, которые стояли и слушали наш разговор: – В отсутствие своего отца я принимаю на себя командование, как его заместитель. Я как командир перенес сюда веревки. Крейг как старший помощник согласно моей инструкции должен был оставаться с последней партией, но… – Блэнд пожал плечами и посмотрел на меня: – Поскольку вы недавно работаете в компании, у вас слишком мало опыта, чтобы взять на себя командование в такой ситуации, как эта.

Он резко развернулся и направился к людям. Его походка была почти развязной.

Какое-то время я стоял не двигаясь, слишком ошеломленный абсурдностью его заявлений. Помню, я подумал тогда: «А ведь Хоув был прав. Он стал таким же самоуверенным, как и раньше. Нордал мертв, а то, что он таранил нас, – об этом просто забыто». И я стал ругать себя за то, что не понял вовремя, насколько он опасен.

Блэнд начал выкрикивать приказы. Я видел удивление, написанное на лицах матросов. Но они продолжали испытывать страх перед стихией, поэтому принимали любого начальника, пока он их вел хоть куда-нибудь. Я двинулся вперед и, подойдя к Блэнду поближе, услышал, как он заявляет Ваксдалу и Келлеру, что они восстановлены в должности помощников. Он отдал приказ. Люди не торопились. Они смотрели на меня. Блэнд обернулся. Он больше не усмехался. Но агрессия не исчезла. Я велел ему взять один из упаковочных ящиков. Он быстро глянул сначала на меня, потом на людей. Еще секунда – и он поверил бы в то, во что ему так хотелось верить, – что в таком трудном положении мы оказались не из-за него. То безумное карабканье по льду практически избавило его от ощущения вины. И когда я повторил приказ, а он и не пошевелился, мне уже не оставалось ничего другого.

– Макфи, Калстад.

Двое людей из экипажа «Хвал-4» вышли вперед.

– Арестуйте этого человека. – Затем, быстро повернувшись к Блэнду, сказал: – Эрик Блэнд, вы обвиняетесь в убийстве Бернта Нордала, а также в намеренном уничтожении «Хвал-4», действии, за которым последовала смерть двоих людей, а также гибель нескольких людей с наших судов. Вы заключаетесь под стражу и, если нам удастся выбраться отсюда живыми, будете немедленно переданы в руки правосудия.

Я следил за его глазами все время, пока произносил эти слова. Он рассмеялся.

– Так вы отсюда не выберетесь, Крейг! – крикнул он. – Сначала вы пытались завладеть моей женой, теперь с ее помощью стараетесь захватить в свои руки управление компанией.

Я позвал двух-трех человек с «Хвал-4», и вместе с Калстадом и Макфи мы двинулись к нему. Я понимал, на что он был сейчас способен, а также то, что это наш последний шанс обезопасить себя от него. Он смотрел, как мы идем к нему, и на какой-то миг я подумал, что он собирается драться. Несмотря на бороду, было видно, что его лицо сильно побледнело, а глаза бегали из стороны в сторону.

Потом он вдруг повернулся и заскользил вниз по уступу. Охотиться на человека было не очень-то хорошо с моральной точки зрения, но я решил, что следует непременно схватить его. Я послал за Блэндом Калстада и остальных. Блэнд остановился возле одного из ящиков, который явно был вскрыт. Я подумал, что мы справимся с ним без никому не нужной драки, повернулся, чтобы поговорить с людьми, и в этот момент Хоув что-то прокричал. Я обернулся и увидел, что Блэнд достает из ящика ружье.

Калстад бросился к нему. Затем он и те, кто бежал за ним, резко остановились. Блэнд поднял ружье, наставил ствол прямо на них и засмеялся. Рядом раздался выстрел.

Я увидел, что Ваксдал борется с Хоувом. Ваксдал схватил его за руку и заломил ее за спину – пальцы Хоува разжались, пистолет выпал на лед, заскользил вниз по склону, блеснул никелем и свалился за край льдины.

Блэнд стал подниматься вверх, ведя перед собой людей с «Хвал-4» – он держал их на прицеле и был страшно доволен собой. Вы бы видели, как сверкали его глаза и как самоуверенно он двигался. Он собрал всех вместе. Никто не осмелился не подчиниться. Его холодные глаза сузились, а поза и то, как он держал ружье, давали ясно понять, что в случае чего он не будет долго раздумывать.

Он позвал к себе Ваксдала и Келлера. Они повиновались не сразу. Блэнд как сын председателя было одно, а Блэнд с ружьем наперевес – совсем другое. Но тем не менее они подошли к нему. Он сказал им что-то по-норвежски. Они взглянули на меня и принялись негромко разговаривать между собой.

– Он говорит, что ради безопасности нужно, чтобы командир был один, – переводила мне Герда. – Что командир – он и, если они не будут ему подчиняться, он расценит это как мятеж.

Все это нужно было немедленно прекратить. Я обратился к людям. Джуди дернула меня за руку. Блэнд крикнул мне, чтобы я замолчал. Он поднял ружье и направился прямо ко мне.

– Тихо, Дункан, – попросила Джуди. – Он выстрелит. У нас еще много времени.

Хоув, стоящий позади, произнес:

– Мы должны отнять у него ружье.

Пока мы стояли, раздумывая, что делать, двое человек двинулись вниз, к Блэнду. Еще минута – и они все пойдут за ним. Им нужен начальник. У Блэнда было ружье, и он мог воспользоваться им в любой момент. Это сейчас все кажется невообразимым. Но тогда, на том уступе, среди хаоса льдов, это казалось почти естественным. Закон джунглей срабатывает всегда, когда человеку приходится бороться против яростной силы природы. Если бы мы остановили людей, изолировали Блэнда и двух его приятелей, то его бы задавило просто наше численное превосходство. Я двинулся вперед. Если меня убьют – ладно, вряд ли будет хуже. Испытав ужас, люди, возможно, просто сметут его.

Я решил для начала остановить тех двоих, из-за кого могло начаться повальное бегство к Блэнду, но в этот момент мимо меня пронеслась Герда. Она обошла людей и встала, повернувшись спиной к Блэнду. Ее маленькая, пухлая фигурка преградила им путь к уступу, и она выплеснула на них целый поток слов по-норвежски, глаза ее сверкали, а лицо покраснело. Парни замерли на месте. Она сказала им всю правду, и парни сердито о чем-то заговорили.

Я посмотрел на Блэнда. Он опустил ружье. Он был достаточно умен, чтобы понять – если он выстрелит в Герду, тогда матросы наверняка убьют его. Блэнд стал подниматься наверх, с бледным, перекошенным от злобы лицом. Я крикнул Герде «осторожнее!», но она продолжала говорить и не услышала меня. Блэнд ударил ее сзади по шее, и одного такого удара оказалось достаточно, чтобы оглушить девушку. Хоув закричал диким голосом и рванулся вперед. Джуди попыталась удержать его, но не успела. С пронзительным воплем Хоув налетел на Блэнда, и тот ударил его стволом в живот. Когда Хоув согнулся пополам, Блэнд ударил его коленом, и так сильно, что голова бедняги откинулась назад. Он заскользил по льду, но Блэнд схватил его. Я слышал, как Эрик Блэнд кричал, что он уже давно мечтал об этом, потом он ударил Хоува кулаком в лицо – белый снег окрасила темно-красная струя крови. Колени Хоува подогнулись, и в один миг он превратился в ком смятой одежды, лежащий на льду. Блэнд избивал его яростно, держа наготове ружье, готовый в любой момент застрелить того, кто попытается выйти и броситься на него. И все время злобно улыбался.

Я почувствовал, как напряглась Джуди. Вот он, настоящий Блэнд, тот Блэнд, которого она знала, – человек, восхищавшийся нацистами и их методами. И, глядя на то, как он избивает Хоува, лежащего без сознания, я понял, что ни один из нас не выберется отсюда живым; никто, если мы первыми не убьем Блэнда. Господи! Как я жалел о том, что отправился за этими проклятыми шлюпками.

Блэнд так увлекся своей бесчеловечной забавой, что какое-то время не видел и не слышал ничего. Мы могли бы броситься на него все разом, но были слишком ошеломлены этим всплеском внезапной ярости. А когда двинулись к нему, момент был уже упущен. Он взял нас на прицел и начал говорить с людьми. Когда он заговорил, я понял, каким образом ему удалось ввести в заблуждение Ида. Трудно было поверить в то, что всего минуту назад Блэнд зверски избивал человека, потерявшего сознание. Держа в руке ружье и помня о своем геройском прохождении через ненадежное ледяное плато, он был совершенно в себе уверен. В нем странным образом сочетались высокомерие начальника и мальчишеская страсть к приключениям.

– Он старается уговорить людей бросить нас, – объяснила мне Джуди.

Но я и сам уже это понял.

– Ты должен хоть что-то сделать, – сказала она. – Они могут пойти за ним, если мы не попытаемся остановить его.

Но если бы я и обратился к ним, вряд ли это что-то дало. Слабость моего положения состояла в том, что я не был здесь своим человеком. И хотя я не понимал, о чем конкретно говорит Блэнд, по тому пренебрежительному тону, с каким он упоминал мое имя, было ясно, что он пытается убедить людей, используя именно этот факт.

– Поговори с ними, – попросил я Джуди. – Они все из Тёнсберга. Поговори с ними о своем отце.

Джуди посмотрела на меня с удивлением. Потом, увидев, что я не трогаюсь с места, она очень неохотно двинулась вперед. Ее лицо казалось бледным, почти белым. Я понимал, как это тяжело для нее. Эрик Блэнд формально еще оставался ее мужем, а теперь она должна сказать всем, что он убил ее отца. Она начала говорить, и ее голос зазвучал так ясно, что был прекрасно слышен даже несмотря на треск и грохот, издаваемые льдами. Какое-то время они с Блэндом говорили практически одновременно. Затем внимание людей переключилось на Джуди. Блэнд замялся, а затем и вовсе замолчал. Его мальчишеское высокомерие постепенно исчезло. Он тревожно поглядывал то на людей, то на Джуди, то опять на людей. А когда все они гневно заговорили, его рука еще крепче сжала ружье.

Внезапно он выкрикнул какой-то приказ. Его голос был твердым и жестким. Вероятно, он призвал людей перейти на его сторону. Минуту они переговаривались между собой. Затем стало тихо. Блэнд снова к ним обратился, но никто даже не шевельнулся.

– Ладно, – крикнул он по-английски. – В таком случае идите своей дорогой. Оставайтесь с Крейгом и посмотрите, к чему это приведет. – Он повернулся ко мне: – Теперь вы за них отвечаете, Крейг. – Каблуком он провел на льду линию. – Вы разобьете лагерь выше этой линии. Каждый бунтовщик, который пересечет ее, будет застрелен. Вам понятно? Можете забрать палатки. Раз в день, в полдень, будете присылать мне двоих за своей едой. Бономи!

Маленький итальянец сделал шаг вперед.

– Si, signore[25].

– Вы умеете готовить?

– Немного. Но я не…

– Будете готовить для меня и моих помощников. Спускайтесь вниз и доложите Ваксдалу. Остальные поднимаются наверх по уступу. Давайте идите. – Он сделал ружьем угрожающий жест. – Вперед… Вперед!

В его яростном голосе я почти слышал нацистское «Raus! Raus!»[26].

– А что же шлюпки? – спросил я.

Блэнд бросил на меня взгляд. Он тяжело дышал, глаза его горели. Он больше не казался маленьким мальчиком, любителем приключений. Очевидно, ему нравилось загонять других в угол.

– Шлюпки останутся у меня. Я присмотрю за ними вместо вас. – Он повернулся к Джуди: – А тебе лучше остаться со своими дружками.

Ничего не ответив ему, Джуди отвернулась. Блэнд смотрел на нее, и в глазах его застыло странное выражение. Это нельзя назвать жалостью. Скорее, это было просто огорчение и внезапно посетившая его мысль, что все могло бы сложиться иначе. Герда пришла в себя и, шатаясь, поднялась на ноги. Мы с двумя матросами подняли Хоува. Он уже начал приходить в сознание. Его верхняя губа распухла, а правая рука была разбита, но серьезных повреждений не было. Мы начали подниматься вверх по уступу.

Блэнд не решился пойти на открытую стычку с людьми, но оставил за собой право распределять припасы и палатки. Я легко мог вообразить, как себе и своим приятелям он отбирает все самое лучшее, но и нам всего должно было хватить надолго. Я велел утоптать площадки для палаток и вырубить и соорудить изо льда стену, которая послужила бы дополнительной защитой в том случае, если ветер задует снова, – уж очень открытым было это плато.

День близился к концу, и меня начало беспокоить поведение Джуди. Она заговорила со мной только раз, начав укорять меня за то, что я ничего не предпринял, когда Блэнд стоял перед нами со своим ружьем. Я попытался объяснить ей, что просто не мог ничего сделать в той ситуации, но она только сердито отвернулась. Ее лицо было бледным и взволнованным. Джуди явно была расстроена и возмущена.

Ей и Герде выделили отдельную палатку. Как только мы ее установили, Джуди забралась в нее, и в тот день я больше не видел ее. Как-то, проходя мимо, я услышал всхлипывания и остановился, раздумывая, не зайти ли мне внутрь и попытаться успокоить ее. Но в этот момент кто-то позвал меня, и я ушел. Заботы, связанные с обустройством на новом месте, постоянно требовали моего внимания, и у меня просто не было времени еще раз переговорить с Джуди.

В ту ночь, поужинав, мы с Хоувом, Макфи и Калстадом улеглись в палатке, и в это время к нам зашла Герда.

– Что собираешься делать, Дункан? – спросила она.

– Ничего, – ответил я.

– Но ты должен сделать хоть что-то.

– Пока еще не время, – сказал я.

Герда уселась рядом с Хоувом, и я увидел, что она взяла его за руку. Я сразу вспомнил о Джуди и спросил у Герды, все ли с ней в порядке.

– Ja. Думаю, да. Но она очень несчастна. – В полумраке я увидел, что Герда смотрит на меня. – Ее положение никак не назовешь хорошим. Джуди полагает, что ты должен был что-нибудь сделать. Ты заставил ее говорить с людьми. Чтобы они пошли не за Блэндом, а за тобой, ей пришлось раскрыть всю свою душу перед ними. А сейчас она считает, что ты должен… – Она замолчала.

– Что, что я должен?

– Пожалуйста, не обижайся на мои слова, Дункан. Мне так трудно, английский ведь не мой родной язык. Но ей кажется, что ты должен был оправдать доверие людей, что ты должен был взять все в свои руки. Это не значит, что она не верит в тебя. Я в этом не сомневаюсь. Но… но ты должен постараться понять Джуди. Это ужасно для нее, такое тяжелое положение.

– Но что, по ее мнению, мне следовало делать? – спросил я довольно резко.

Я вдруг почувствовал себя очень уставшим.

– Не знаю. Думаю, Джуди и сама точно не знает. Ты же видишь, она совсем запуталась. Блэнд – ее муж. Джуди знает, что он убил ее отца. Она тебя любит, а Блэнд, которого именно ты спас от смерти, теперь все держит в своих руках.

– Герда права, – сказал Хоув, и из-за распухших губ его слова прозвучали нечетко. – Они обе правы. Мы должны были сделать хоть что-нибудь.

То же самое он говорил мне еще до прихода Герды.

– Да, но что? – спросил я раздраженно. – У нас нет оружия. У Блэнда в распоряжении три ружья и около трех сотен патронов. Если что, он пустит их в дело. Сейчас светло и днем и ночью, поэтому мы не можем застать его врасплох. Что касается людей, то они сыты и первый раз за много дней чувствуют себя в безопасности. Когда припасы подойдут к концу и все поймут, что наше положение критическое, вот тогда мы и возьмем Блэнда.

– Возможно, тогда будет слишком поздно, – заметила Герда. – Еще один шторм, и этот айсберг выйдет из полосы льдов. Блэнд ускользнет один на шлюпке, а остальные выведет из строя. У него есть только один шанс – если он выберется отсюда один.

Мне вдруг показалось, будто со мной говорит не Герда, а Хоув, но он лежал молча, завернувшись в одеяло, и облизывал распухшие губы.

– Мы должны подождать, – сказал я упрямо. – Не волнуйся. Блэнда сломят время и льды. В любом случае я не могу рисковать ничьей жизнью, даже своей, и поэтому считаю, что никаких поспешных попыток предпринимать не нужно. Думаю, всем нам сейчас следует лечь спать.

Я поплотнее завернулся в одеяло. Герда какое-то время еще разговаривала с Хоувом, а затем ушла. В палатке наступила тишина – тишина, заполненная ревом и скрежетом, производимым айсбергом, который двигался сквозь паковые льды, – яростная какофония звуков, сопровождаемая постоянными встрясками самого айсберга, которые мы чувствовали своими телами. Затем Хоув извлек железную подпорку и напильником начал обтачивать ее конец. Скрежет напильника и грохот льдин, казалось, разрывали мои нервы, но тем не менее я вскоре заснул.

Вести счет дням нашего пребывания на айсберге я даже не пытался. Дни не отличались друг от друга ничем, кроме температуры воздуха и силой и направлением ветра. Для меня это был период одиночества и выжидания. Официально командовал людьми я, но это было очень нелегкое дело. С командой «Хвал-4» мне удавалось справляться, я держал их в руках с помощью Герды. Но с остальными было сложнее. Даже экипаж «Тойра III», которым я командовал на пути из Кейптауна, не считал меня до конца своим. Эти люди остались с нами только потому, что были родом из Тёнсберга и верили словам Джуди насчет ее отца. Принимая любое решение, я испытывал страх, что кто-то может сбежать и присоединиться к Блэнду. Это беспокоило меня все сильнее по мере того, как выделяемые для нас Блэндом рационы становились все меньше, а существование – все однообразнее. У Блэнда были шлюпки и припасы. Они являлись воплощением надежды и полного желудка. От Бономи нам было известно, что в лагере Блэнда полно еды и табака. Люди были уже на грани срыва, и вскоре могло бы начаться паническое бегство. Мои приказы они воспринимали не иначе как просьбы, а Джуди все время сидела в своей палатке и отказывалась говорить со мной.

Я беспокоился за нее. Не меньше меня волновал и Хоув. Он не интересовался тем, что происходит в лагере, даже не делал попыток помочь мне, почти не выходил из палатки и все время, не переставая, обрабатывал напильником железную стойку, затачивая ее с двух сторон, как копье. Скрежет напильника так действовал мне на нервы, что я в конце концов не выдержал.

– Ради бога, – сказал я резко, – перестаньте! Слышите?

Он мрачно посмотрел на меня и продолжил свое занятие. Макфи вылез из-под одеяла, выхватил у него стойку и вышвырнул из палатки.

– Дайте нам хоть немного поспать, вы, сумасшедший…

Хоув ничего не ответил, но через какое-то время меня вновь разбудил скрежет напильника. Я обругал Хоува, вылив на него весь свой гнев. Он спокойно выслушал мои крики и, когда я закончил, негромко спросил:

– Что бы вы сделали, если бы Блэнд убил вашего отца?

А затем, выплескивая все, что накопилось у него на душе, начал рассказывать мне о Нордале, о том, как он встречался с ним в Ньюкасле, как Нордал купил ему лодку, а когда Хоуву исполнился двадцать один год, взял его с собой в Гритвикен на целый сезон.

– Если бы я был его законным сыном, то и тогда он не смог бы сделать для меня большего. И после войны он нашел мне эту работу. Думаете, я не знаю, что должен сделать? И я сделал бы это. Я давно сделал бы это, если бы не Ваксдал. Я бы прибил Блэнда еще там, на уступе. Но надо же было вмешаться Ваксдалу, будь он проклят. Почему он остановил меня? Почему не дал мне сделать это? – Он почти перешел на крик. – Я уже достал его. Оставалось только спустить курок. Если бы не Ваксдал, Блэнд был бы сейчас мертв. Ваксдал тоже должен умереть. Если я не смогу убить одного Блэнда, я…

Раздались негромкие проклятия, и Макфи сел на своем месте.

– Замолчите же, ради Христа…

– Если придется, я убью их обоих, говорю вам. Я всех их убью, если они…

– Да замолчите вы, слышите!

Но Хоув все говорил и говорил, и я заснул под его монотонный голос, а наутро меня разбудил скрежет напильника. Это кого угодно могло свести с ума.

Я рассказал Герде о намерениях Хоува, но, когда бы она ни заходила в палатку, он неизменно прятал стойку под одеяло. А если Герда пыталась заговорить об этом, он морщился, как ребенок, готовый немедленно заплакать. Он не хотел, чтобы она знала. Я видел, как в душе у него боролись любовь к Герде и необходимость оправдать свое существование местью за человека, которого он любил. Хоув плохо соображал в эти дни. Он не мог сдержать и самый малый всплеск эмоций. И когда Герда забрала наконец у него стойку, он повел себя как малыш, у которого отняли любимую игрушку. Каким-то образом ему удалось вернуть ее ближе к вечеру, и он принялся обтачивать ее с усиленной энергией, пока этот скрежет окончательно не вывел нас из себя – Макфи не выдержал, выхватил железную палку и забросил ее на ледяное плато. Хоув разразился рыданиями. Но на следующий день он взялся за новую стойку. К тому времени мы слишком устали, чтобы обращать внимание на скрежет, который как будто сливался с треском льдин. Мы просто падали в свои одеяла и засыпали.

Лагерь мы окончательно разбили семнадцатого февраля. Период хорошей погоды прошел, и, чтобы занять людей чем-то полезным и дать им свет надежды, пусть даже и слабый, я велел вырубить ступеньки в стене айсберга.

Мы вели постоянные наблюдения, и каждый день, по мере того как мы вырубали все новые и новые ступеньки, наблюдательный пост поднимался все выше и выше, пока, наконец, не достиг самой вершины айсберга. Он возвышался над паковыми льдами футов на сто двадцать. Забраться на остроконечный пик, который был выше еще футов на пятьдесят, мы даже не пытались. И так было сделано немало, новые усилия не принесли бы никакой пользы, поскольку облака висели очень низко, и, как правило, мы вообще не видели вершины этого пика, который исчезал в клубящейся дымке.

Двадцать третьего февраля, около полудня, из палатки меня вытащил взволнованный дозорный.

– Там дым.

– Где? – спросил я.

– Vestover[27].

Я забрался на наблюдательный пост (сто пятьдесят семь ступенек) и там, не на западе, а на юго-западе, увидел большой столб дыма. Это, конечно, мог быть и дым, шедший от полыньи. Но море замерзло, и, что бы ни происходило в атмосфере, на протяжении всего дня можно было разглядеть этот столб. А ночью, когда солнце низко зависло над горизонтом, там, за дымом, было видно красное свечение. Весь лагерь пришел в волнение. В голове у каждого внезапно родилась мысль о спасении. Мне было очень тяжело, когда я попытался объяснить людям, что единственно возможной причиной этого дыма может быть то, что экипаж «Южного Креста» подает сигнал спасательному судну, поджигая масло. Но даже это сообщение не испортило им настроение. Если команда «Южного Креста» решила подать сигнал, значит, они уверены в том, что спасательное судно находится где-то рядом.

Два дня все ходили радостные и разговаривали только о спасательном судне. Потом на нас обрушился шторм. Ветер дул с юго-запада и бросался на нас, завывая, как сказочное чудовище, и сквозь этот вой не было слышно даже постоянного грохота ломающихся льдин. Ветер был столь сильным, что он буквально прижимал нас к ледяной стене.

Когда начался шторм, мы оказались на самом ветру. Если бы мы расположились внизу, на уступе, нам тоже пришлось бы несладко, но здесь, наверху, ветер бил по людям и палаткам со всей силой. Шел дождь со снегом. Это был сущий кошмар – жестокий холод, постоянный шум, и к тому же мы не могли выйти наружу, чтобы приготовить хоть немного горячей пищи. Это высасывало из нас последние силы и лишало присутствия духа.

Никто больше не говорил о спасении. Мы вообще почти не разговаривали. Чудовищный ветер придавливал нас к стене, и мы не могли оторваться от нее, словно мухи от липкой бумаги. Вокруг навалило много снега, он замерз, и походы к Блэнду за пищевыми припасами превращались в настоящие экспедиции.

В тот шторм мы потеряли одного человека. Он вышел из нашего лагеря с двумя другими и не вернулся. Все трое были из экипажа «Тойра III», и, хотя позже я расспрашивал их обо всем случившемся, они так и не рассказали мне правду. Они признались, что спустились в нижний лагерь к Блэнду, чтобы попросить у него еще припасов, но что произошло на самом деле, я так и не узнал. Думаю, что они спустились вниз только затем, чтобы перейти к Блэнду, и обнаружили, что он не желает принимать их. Возможно, один из них упал с айсберга действительно в результате несчастного случая. В такую погоду нетрудно поскользнуться, и, куда бы люди ни отправлялись, я требовал, чтобы они обвязывались веревкой. Так или иначе, но те двое, что вернулись назад, стали ярыми врагами Блэнда, и это отношение передалось всем обитателям их палатки.

Шесть дней мы лежали в переполненных палатках, страдая от холода и голода, не осмеливаясь выйти, а снаружи все покрывалось льдом и снегом. На шестой день ветер внезапно стих.

В тот же день, под руководством тех двоих, которые ходили в нижний лагерь, ко мне пришли матросы и пожаловались, что рационы, выделяемые Блэндом, очень малы. Они были в отчаянии. Бономи сказал, что внизу еще полно еды. Я ответил, что спущусь вниз и сам поговорю с Блэндом. После этого Хоув оттащил меня в сторону.

– Настал момент, которого мы ждали, – прошептал он.

Я знал, что он имеет в виду.

– Если мы поведем их сейчас, когда они так ожесточены, – сказал я, – они просто разграбят все припасы. Три человека, даже с очень хорошим аппетитом, не могут сильно сократить припасы, заготовленные на сорок.

– Это шанс, которого мы давно ждали, – настаивал Хоув. Его глубоко запавшие глаза лихорадочно сверкали.

Прежде чем он успел что-то предпринять, я начал спускаться вниз. У стенки, сделанной из замерзшего снега, которая знаменовала собой границу между лагерями, стоял Бономи. Я позвал его.

– Я хочу поговорить с Блэндом, – сказал я.

Он прижал палец к губам.

– А я хочу поговорить с вами.

– Ну ладно, в чем дело? – спросил я.

У меня не было желания беседовать с ним. Мне казалось, что он заискивает перед Блэндом, и к тому же Бономи выглядел намного упитаннее, чем наши люди, которые стали уже похожи на призраков.

– Я хочу, чтобы вы знали, – Блэнд начал бояться, – сказал Бономи. – Я с самого начал говорил ему, что люди в отчаянии и верят, что он убил Нордала и нарочно таранил ваше судно. Сначала он сказал, чтобы я замолчал. Потом в гневе ударил меня. А сейчас сидит в палатке, угрюмый и встревоженный, и я все время твержу ему, что люди в отчаянии. Не думаю, что он хорошо спал в последнее время.

– Это правда? – спросил я.

– О, Иисусе! Стал бы я рассказывать вам, если бы это не было правдой. Говорю вам, Блэнд и сам впадает в отчаяние. Он все время надеялся на то, что айсберг выйдет изо льдов. Надеялся, потому что был шторм. Но сейчас у него нет на это надежды. Думаю, он скоро покинет лагерь. Там осталось еды только на двадцать пять дней, а уменьшать рационы он больше не осмелится.

– Пойдите и скажите, что я хочу поговорить с ним, – велел я Бономи.

Он заколебался, вид у него был такой, словно он ужасно расстроился. Вероятно, Бономи ожидал, что я начну хвалить его за хитроумные действия в духе Макиавелли.

Возможно, это и стоило сделать: когда на уступе показался Блэнд и направился ко мне, я увидел, что от его былой самоуверенности не осталось и следа. Питался Блэнд как будто неплохо, но глаза его запали, а движения были замедленными.

– Ну? – спросил он, изображая равнодушие и спокойствие.

– Люди жалуются на плохое питание.

– Пусть жалуются, – ответил он.

– В своем лагере вы людей в еде не ограничиваете, – гневно заявил я.

– А почему я должен их ограничивать? – возразил он. – Они свой выбор сделали.

– Они доведены до отчаяния. Если вы не позаботитесь, они разнесут ваш лагерь и сметут все припасы. Вы понимаете, что это значит, или нет, Блэнд?

Он облизал растрескавшиеся губы.

– Я застрелю каждого, кто посмеет прикоснуться к припасам. Так им и передайте, Крейг. И еще скажите, что не я виноват в том, что им не хватает еды.

– Они поверят этому только в том случае, если будут знать, что вы сидите на таких же рационах, – ответил я. – На сколько дней осталось припасов? Бономи сказал, что только на двадцать пять.

– Проклятый ублюдок, – пробормотал Блэнд. – Он слишком много болтает.

– Это правда, Блэнд?

– Да. Они будут получать свои пайки еще двадцать пять дней. Это все. Так и скажите им.

Я произвел в уме быстрый расчет: сколько еды могут съесть четыре человека, если не будут себя особенно ограничивать.

– Мне нужна еда на тридцать дней для моих людей, три шлюпки вместе с нашей долей снаряжения и навигационное оборудование – к сегодняшнему вечеру, – сказал я.

Блэнд бросил на меня быстрый взгляд, и я заметил, что его испугал мой тон.

– Поосторожней, Крейг, иначе я вообще лишу вас еды.

– Если то, что я перечислил, не будет лежать здесь, у стенки к восемнадцати часам, я не отвечаю за последствия. Это ультиматум, – добавил я и ушел, оставив его поразмыслить над моими словами.

Если Бономи сказал правду, – а похоже, что это так, – то Блэнд выполнит мои требования.

Я рассказал обо всем своим людям. Впервые за последние дни я увидел, что они улыбаются.

– Но это не значит, что рационы не будут урезаны, – предупредил я. – Просто мы сами будем устанавливать нормы.

Все, столпившись, стояли у снежной стенки. Я видел, как Блэнд с тревогой наблюдал за нами. После полудня настроение в нашем лагере улучшилось – внизу, в лагере Блэнда, двое его помощников и Бономи начали укладывать припасы. Блэнд стоял на страже со своим ружьем. Мы сломали стенку и перетащили лодки и припасы в верхний лагерь. Я назначил Макфи ответственным за оборудование и снаряжение, а Герду – за пищевые припасы. Если бы не Герда, наши люди, думаю, набросились бы на еду и быстро смели бы ее, устроив триумфальную оргию. Мы все очень изголодались.

Месяц подошел к концу, а единственными записями в моем вахтенном журнале были отметки о числах. Ночи стали темными, и с каждым днем продолжительность темного периода возрастала с пугающей быстротой. Хотя погода улучшилась, за десять дней мне только один раз удалось зафиксировать положение солнца. Согласно моим расчетам, наши координаты были широта 63.31 южная и долгота 31.06 западная – это означало, что от того места, где затонул «Хвал-4», мы переместились примерно на двести тридцать миль на норд-норд-ост. Это давало некоторое представление о скорости течения.

Все это время Хоув продолжал обтачивать стойку, причем делал это в секрете, боясь, что Макфи снова ее выкинет. Каждый раз, когда в палатку входила Герда или кто-нибудь из нас, он прятал стойку за спину, ложился, держа ее в руке, и на лице его блуждала виноватая улыбка.

Кроме поведения Хоува и нашей ситуации в целом, меня очень волновала Джуди. Ее отношение ко мне очень угнетало меня. Джуди со мной не разговаривала с того дня, как мы оказались на айсберге. Она словно удалилась в свой внутренний мир, который был переполнен страданием. Герда сказала мне, что она несколько раз просыпалась ночью и слышала, как Джуди плачет и шепчет имя отца.

– Ты должен что-нибудь сделать, – сказала Герда как-то раз. – Если ты ничего не предпримешь, она совсем скиснет.

Это было восьмого марта. Я зашел в палатку к Джуди и попытался поговорить с ней. Она была очень бледной и худой, и ее запавшие глаза казались огромными. Она смотрела на меня, не произнося ни слова, словно не узнавая. Я попросил Герду накормить ее мясным экстрактом, оказавшимся среди припасов, которые передал нам Блэнд, и вышел из палатки с ощущением полной безнадежности.

В тот день над нами пролетел самолет. Это был американский самолет – звезды, нарисованные на его бортах, были видны отчетливо, – он прошел всего футах в пятистах над нашим лагерем. Нам нечем было сигнализировать ему, и, поскольку наши палатки почти полностью засыпало снегом, ничего не было удивительного в том, что нас не заметили. Мы сложили кучей все, что хорошо горело, и непрерывно вели наблюдения, испытывая волнение и надежду. Через два дня мы увидели еще один самолет, он летел на юг. Его было видно в бинокль, но он был слишком далеко, чтобы пилоты могли обратить внимание на наш дымовой сигнал, и я не стал отдавать приказ зажигать костер, чтобы не тратить зря драгоценный запас горючего.

Затем пошел снег с дождем, и мы уже не могли видеть поисковые самолеты. Лагерь погрузился в ожидание, сопровождаемое голодом, холодом и угасающей надеждой.

Однажды среди ночи меня разбудил дозорный и сказал, что мимо него прошел Хоув – он направлялся в сторону нижнего лагеря. Мы стали спускаться и нашли его на полпути к лагерю Блэнда – он стоял совершенно спокойно, зажав в руке стойку с остро заточенным концом. Когда я подошел к нему, Хоув даже не пошевелился. Казалось, он погрузился в свои мысли, и в холодном свете звезд я увидел на его лице отражение внутренней борьбы. Хоув, должно быть, простоял здесь достаточно времени – он сильно закоченел и едва мог двигаться. Он спокойно реагировал на то, как я забрал у него оружие, но, когда я повел его назад, он зарыдал. В любом случае из затеи Хоува ничего бы не вышло – я видел движение в нижнем лагере и знал, что он все время охраняется. Я позвал Герду и оставил Хоува с ней.

Шторма не было, но по небу неслись низкие облака. Длинные ночи становились все холоднее. Ситуацию осложняли не только резкое похолодание, но и нехватка еды, а также утрата нами веры в спасение. Жизнь превратилась в однообразное ожидание конца. Люди больше не поглядывали в сторону нижнего лагеря – через Бономи они знали, что Блэнд со своей компанией ели столько же, сколько и мы. Я проводил ежедневную проверку и видел, как сокращаются и без того скудные запасы продовольствия. Дозорные уже не глядели в небо в надежде увидеть самолет, а постоянно смотрели на лед воспаленными от блеска снега глазами – не появятся ли там какие-нибудь признаки жизни – тюлень или пингвин, что-нибудь, что можно использовать в пищу. Айсберг тем временем стал пробиваться сквозь льды значительно медленнее. И вообще вокруг стало гораздо тише, казалось, будто на лагерь опустилось безмолвие смерти. Давление сжатия больше не посылало свой грохочущий вызов нашему ненадежному прибежищу. Вокруг нас была безмолвная, безжизненная ледяная пустыня. Запасы горючего были на исходе. Вскоре мы должны были лишиться горячей пищи, без которой мы бы очень скоро умерли.

19 марта в вахтенном журнале появилась следующая запись:

«Григ умер. Возможно, сломанные ребра разорвали легкое. Мы все очень ослабели. Стащили его тело через край и бросили в море – ни у кого уже не было сил на то, чтобы вырыть могилу в снегу, который стал твердым, как лед. Очень холодно. Ветра нет, и айсберг неподвижно встал среди пака. Ни на что не надеюсь и не представляю, как выбраться к открытому морю».

Я знал, что было пора решиться на последний отчаянный бросок. Герда думала так же. Когда она пришла ко мне в палатку на следующее утро, я был поражен, увидев в неярком свете, как сильно она похудела. Девушка стала почти стройной. С ней был Хоув, тощий. Вид у него был как у привидения. Несмотря на множество одежды, его физическое уродство почти перестало бросаться в глаза, черты лица заострились. Чем-то он напомнил мне распятого Христа – таким, как его изображают модернисты.

– Дункан, пора что-то делать, – сказала Герда. – Мы не можем просто сидеть здесь и ждать смерти.

Я кивнул.

– Я думал об этом.

– Необходимо что-то предпринять Надеюсь, скоро я встречусь со своим отцом. – Она замолчала, а затем добавила: – Сейчас все тихо. Мы можем спуститься на лед. Когда «Южный Крест» затонул, он был от нас в пятнадцати – двадцати милях. Может, мой отец жив. Не знаю… Но я должна пойти и сама все увидеть.

– А ты понимаешь, что нас отнесло на двести пятьдесят миль от того места, где затонул «Южный Крест»?

– Да. Но их тоже относило. Вряд ли мы их найдем, но попытаться я должна.

– Не забывай, что мы на айсберге. Нас продолжает нести через паковые льды. Даже если предположить, что кто-то из них уцелел, то до них все равно гораздо больше чем двадцать миль. Ты никуда не пойдешь. Ты слишком слаба.

Она пожала плечами.

– Я тоже думаю, что они гораздо дальше. Конечно, мы не можем точно сказать, в каком направлении следует идти. Но я должна попытаться. Я действительно слишком слаба физически, как ты сказал. Но тут важно другое – дух. А мой дух силен. Я собираюсь искать своего отца.

Не было смысла спорить с ней. Я видел, что она все уже для себя решила.

– А Хоув? – спросил я.

Ее чувства отразились на ее лице. Она знала, что это означало для него верную смерть. Из них двоих он умрет первым, и ей придется закрыть ему глаза. Но Герда нисколько не сомневалась в правильности принятого ею решения. Она просто произнесла:

– Уолтер пойдет со мной.

Я видел, что они согласны друг с другом. Они решились. Их лица сияли радостью. Я почти любил в этот момент Хоува, больше он не казался мне безобразным – он был прекрасен. Душа Уолтера, лишенная горести и цинизма благодаря любви Герды, осветила его черты и чудесным образом преобразила его облик.

Не говоря ни слова, я лег, но тут мне в голову вдруг пришла мысль, которую я, вероятно сам того не сознавая, давно вынашивал. Я посмотрел на Хоува, размышляя над тем, как он воспримет мои слова, испытывая ненависть к самому себе за то, что мне приходится это говорить.

– Уолтер, – сказал я, впервые назвав его по имени. – У вас нет сил – физических. Какой бы сильной ни была ваша воля, вам прекрасно известно, что вы не дойдете до того места, где находится лагерь «Южного Креста». Вы ведь знаете это, верно?

Его глаза стали тусклыми, они больше не сияли. Он понял, что я хотел сказать. Хоув медленно кивнул; на его лице была написана полная покорность. Как будто я убил его дух.

– Думаете, я должен сказать Герде «прощай»?

– Вы готовы решиться на такое – если это даст возможность Герде найти своего отца, а нам – продлить жизнь хотя бы еще немного?

– Да, – ответил он едва слышно.

Я встал и вышел из палатки, и Герда крепко схватила меня за руку и умоляющим голосом спросила, что я собираюсь делать. Думаю, ее немного испугала мысль о том, что придется совершить это путешествие без Хоува. Именно он придавал ей сейчас сил. Я сказал ей:

– Подожди немного.

Потом собрал людей, которые столпились снаружи. Воздух был холодный и спокойный. Они обступили меня со всех сторон.

– Вам известно, что у нас осталось еды и горючего всего на несколько дней? – спросил я.

Они закивали.

– Я проверил запасы продовольствия сегодня утром, – продолжал я. – Если рацион оставить прежним, то мы сможем растянуть припасы на семнадцать дней. И это все.

Потом есть будет нечего. Мы не видели здесь никаких признаков жизни. Если мы не добудем пищи и горючего, то умрем.

Все стояли молча, ошеломленные тем, что я сказал. Хотя они знали, в каком положении мы находимся, но впервые столь прямо услышали это от меня.

– Герда Петерсен хочет попробовать дойти до «Южного Креста». Она решила выяснить, жив ли ее отец. И у нее есть на это право.

Люди одобрительно загалдели. Когда они замолчали, я рассказал им о своем плане.

– Прежде чем «Южный Крест» затонул, все припасы с него выгрузили на лед. На борту было большое количество китового мяса. Мясо и жир, скорее всего, тоже переправили на лед. Если там остался кто-нибудь в живых, то у них должно быть мясо и горючее. Я собираюсь попробовать добраться до них. Это очень рискованно, и вы должны решить, согласны вы с моим предложением или нет. Мы не можем и думать о том, чтобы отправиться в путь в том состоянии, в котором мы сейчас находимся. Группа, которая будет состоять из трех человек, должна очень хорошо питаться как минимум два дня. Кроме того, мы возьмем с собой еды, следовательно, израсходуем запас продовольствия, которого вам хватило бы еще на три дня. Теперь решайте, хотите вы рискнуть или нет.

Люди стали переговариваться между собой. Герда вышла вперед и сказала:

– Что бы вы ни решили, я все равно пойду. Мне не нужна ваша еда.

Все уставились на нее. Один пожилой моряк с ее судна произнес:

– Мы не допустим, чтобы вы вышли без припасов. Люди с «Хвал-4» поделятся с вами своей долей.

Его товарищи дружно закивали, их глаза загорелись – не от возродившейся надежды, а от желания пожертвовать на дело, которое они считали правильным.

Вперед вышел Макфи:

– Скажите нам, сэр, кого вы возьмете с собой?

– Калстада, если он не против, – ответил я, а затем, обращаясь к Калстаду, добавил: – Прежде чем ты примешь решение, хочу предупредить тебя о том, что надежда на успех очень мала, и мы, скорее всего, погибнем, так и не дойдя до судна. Но шанс на победу все же есть, и мы должны использовать его, пока у нас еще есть силы.

– Я пойду с вами, – сказал Калстад.

– Хорошо.

Один из стюардов отправился готовить еду. Все вдруг развеселились, как дети, устроив из своей жертвы что-то вроде празднества. Они столпились вокруг котла, советуя, как подготовиться к путешествию, и предлагая взять побольше еды. Герда плакала и с блестящими глазами ходила среди них: благодарила, взволнованно целовала, растроганная их добротой. Она не сомневалась в том, что они решились на это ради нее, а не ради последней надежды на спасение, – и я не был уверен в том, что она не права. Эти грубоватые люди выразили свою любовь своей безмерной жертвой, и среди них не нашлось человека, которого бы не вдохновляла ее радость.

На том мы и порешили, и два дня нас откармливали, как бойцовых петухов. Я чувствовал, как в меня вливаются свежие силы, как они, точно кровь, текут по моим жилам. Депрессия прошла. Я даже начал испытывать какую-то робкую надежду, и холод был уже не так страшен. Калстад словно подрос и стал более жизнерадостным. Когда мы немного отъелись, остальные по сравнению с нами казались маленькими и сморщенными, не люди, а призраки с запавшими глазами. Но они старались держаться весело и непринужденно, усаживаясь вокруг нас, глядя, как мы едим, отчаянно стараясь спрятать голодные взгляды и утирая слюну, которая невольно текла по губам при виде такого изобилия пищи.

В тот день, когда нам троим начали выдавать полноценный рацион, произошло событие, которое должно было предупредить меня о замыслах Блэнда. В наш лагерь пришел Бономи – он хотел поговорить со мной. Вид у него был испуганным. Он умолял меня позволить ему присоединиться к нам.

– Они все время едят! – кричал он диким голосом, чуть не плача от жалости к самому себе. – Они не дают мне ничего, а сами едят и едят. Скоро там не останется ни крошки. Я очень сердит и не хочу больше для них готовить.

– Это вы обсуждайте с Блэндом, – сказал я. – До сих пор вам было там очень даже неплохо.

– Да, конечно. Но теперь они не дают мне ничего. Ничего, говорю вам.

– Пойдите и поговорите с самим Блэндом. Он распределяет ваши припасы.

– Но он не даст мне ничего.

– Это вы решайте с Блэндом, – повторил я. – Ступайте и разбирайтесь с ним.

Я почувствовал, что обошелся с ним грубо, но меня волновали более важные вещи, чем рацион Бономи. В то утро мы закончили постройку настоящих легких саней. Днем мы легли поспать, и ужин нам подали прямо в наши палатки. Еще через день мы должны были покинуть наш лагерь на айсберге и отправиться по безграничной пустыне на поиски «Южного Креста». Мы не знали, где он находился. Нам предстояло просто идти все время вперед, идти и идти до конца. Мысль об этом пугала меня – даже несмотря на полный желудок и возродившиеся надежды. Мы трое собрались в моей палатке и обсуждали предстоящую экспедицию, даже не подозревая о том, что маршрут был уже выбран за нас.

На следующий день рано утром я проснулся оттого, что кто-то тряс меня и окликал по имени. В какой-то момент я подумал, что пора вставать и выходить, но затем сообразил, что выходить мы должны только завтра, двадцать второго числа. Я открыл глаза и увидел склонившегося надо мной Бономи.

– Capitano, capitano. Они ушли. Ушли и ничего мне не оставили, совсем ничего.

Вид у него был взволнованный и испуганный. Я сел.

– Кто ушел? О чем вообще речь? – спросил я.

– Блэнд! – закричал Бономи. – Блэнд ушел и забрал все продовольствие, все забрал. Они спустились на лед – он, Ваксдал и Келлер. Идите и посмотрите, если не верите.

Я выбрался из палатки и, прикрывая глаза рукой от света, стал всматриваться в том направлении, куда указывал Бономи. Утро было великолепное. Солнце, окрашенное в кроваво-красный цвет, висело на северо-востоке, облака были зеленовато-голубые, а льды – розоватые, как камчатное полотно.

– Там. Видите?

Я проследил взглядом в ту сторону, куда указывал палец Бономи, и увидел на льду трех человек – три крошечные фигурки, тащившие сани. Повернувшись спиной к солнцу, они шли туда, где, возможно, и находился «Южный Крест». Я не сообразил вовремя, что означала фраза Бономи насчет того, что Блэнд и его товарищи едят полные рационы. Блэнд потерял надежду, что айсберг проломит льды и выйдет в открытое море, и отправился на запад, на поиски «Южного Креста» или спасательных судов, которые, вероятно, все еще разыскивали нас у кромки паковых льдов.

Новость, которую принес Бономи, подняла на ноги весь лагерь. Друг за другом люди выходили из палаток и смотрели на три фигурки, медленно движущиеся в розоватом свете среди льдов. Я помню, как кто-то сказал:

– Может быть, вам не стоит отправляться в путь, капитан. У этих троих гораздо больше еды. Если кто и доберется до «Южного Креста», так это они. Нам остается только надеяться на лучшее.

Хоув посмотрел на него и сказал:

– Если Блэнд доберется до «Южного Креста», за нами уже никогда не придет спасательная партия. Он скажет, что уцелели только они. Для него это единственная возможность избежать расплаты за совершенные им убийства. – Хоув повернулся ко мне: – Крейг, вы просто обязаны туда дойти. Не дайте ему победить нас в самом конце. Вы с Гердой должны дойти до «Южного Креста».

Все случившееся означало, что нам придется идти по следу Блэнда. У меня уже не было иллюзий насчет этого человека. Где-нибудь в середине пути он бросит Ваксдала и Келлера. И если он доберется до «Южного Креста», а мы – нет, значит, те, кто останется на айсберге, никогда не будут спасены.

Мы трое просидели в палатке весь день, накапливая силы и поедая огромное количество пищи. Разработав план и наметив маршрут, мы заговорили о том, что может случиться, если мы столкнемся с Блэндом. Время от времени мы погружались в дремоту и, как только просыпались, начинали обсуждать все заново. Пока мы лежали там, в тепле и сытости, наш айсберг казался нам теплым и уютным домом. Предстоящее путешествие представлялось нам все более пугающим.

В ту ночь, вскоре после ужина, клапан нашей палатки вдруг откинулся, и я услышал голос Джуди:

– Можно мне к вам на минутку, Дункан?

Она забралась внутрь, взяла меня за руку и заплакала, прижимаясь щекой к моей щеке. Наконец она произнесла:

– Я была так глупа. Все это время лежала в палатке, ничего не делая, только страдая. А теперь…

Она поцеловала меня и легла рядом, тихонько всхлипывая, словно уход Блэнда освободил ее от тяжелых мыслей, которые камнем лежали у нее на сердце.

Джуди сказала:

– А сейчас тебе надо спать. Я не буду тебя завтра провожать. Лучше скажу тебе «пока» сейчас. – Она поцеловала меня и погладила мою бороду. – Не думаю, что мы еще встретимся, Дункан, – во всяком случае, не в этом мире. Пожалуйста, запомни, что я… я люблю тебя… и буду любить всегда. И я буду с тобой всегда – если это поможет тебе. – Джуди протянула руку к Герде: – Счастливо, Герда. Жаль, что я не могу пойти с вами, чтобы найти своего отца.

Она поцеловала Герду. Потом опять меня. Клапан палатки вернулся на прежнее место. Джуди исчезла, и только соль от ее слез на моем лице напоминала о ее присутствии. Герда тронула меня за руку.

– Ты должен добраться, Дункан, должен ради нее. Должен, что бы ни случилось… Понимаешь?

Я ничего не ответил, поняв, что она имела в виду. Впереди нас ждали долгие дни утомительного перехода через бесконечные льды.