Этот вечер сохранился в моей памяти как некий приятный эпизод. Он чем-то напоминал затишье перед бурей. Мне кажется, подсознательно я чувствовал это все время. За исключением гонки возле конусов Раннела, мы еще по-настоящему ни разу не скрестили шпаги с противником. Пока это была только игра в прятки. Но я не был настолько глуп, чтобы вообразить, что и впредь все останется только игрой. И думаю, что именно эта мысль добавила таинственного очарования, чего-то неизведанного, некоей нереальности этому вечеру. Я пребывал в неестественном, почти истерическом состоянии веселья. И кроме того, со мной была Фрейя.

Непонятно из каких, чисто женских, соображений она захватила с собой вечернее платье и в этот вечер явилась в нем. До сих пор я видел в ней скорее симпатичного мальчишку – с ее тонкой фигуркой в брючках и очаровательной гладко причесанной головкой. Но когда эта девушка вышла из комнаты в слабо освещенный холл в темно-синем вечернем платье, у меня буквально перехватило дыхание. В ней не было теперь ничего мальчишеского. Я уже не принимал ее за девчонку, это была настоящая прекрасная женщина. Ее красота заставила меня снова пожалеть о моих годах.

Я взял Фрейю за руку.

– Вы прелестны, – искренне сказал я.

Это был один из счастливейших вечеров в моей жизни. Фрейя пребывала в приподнятом настроении.

Если бы Дэвид был с нами и мог ее видеть! Но все же я был рад, что мы с ней вдвоем…

Мы оба выбрали ресторан «Палладиум» – он соответствовал нашему хорошему настроению. А когда мы возвращались, она настояла, чтобы я отпустил такси в начале Шафтсбери-авеню, и дальше мы шли пешком. Была роскошная лунная ночь.

– Я впервые вижу Лондон в затемнении, – хрипловатым голосом сказала Фрейя.

Я окинул ее взглядом сверху вниз. На ней было тяжелое габардиновое пальто, которое она надевала с брюками, но сейчас оно выглядело совсем по-другому. Оно как бы увеличивало ее рост и придавало особую осанку. В темноте явственно проступал в лунном свете безупречный овал ее бледного лица. Девушка подняла голову:

– Посмотрите, как ярко луна освещает шпиль церкви. В обычное время, когда кругом горят уличные фонари, почти не замечаешь луну.

Я рассмеялся:

– Посмотрим, что вы скажете, когда окажетесь на этих улицах безлунной ночью. Это совсем иное дело – бродить, словно по темным расщелинам. Со всех сторон тебя обступают черные громады домов с затемненными окнами, кругом царит безлюдье, и так тревожно…

В ответ на мои слова Фрейя рассмеялась:

– Но сейчас я вижу город при луне, и поэтому я счастлива. Взгляните, как освещен сенат!

Мы остановились, чтобы сквозь ветви безжизненных деревьев Рассел-сквер полюбоваться белыми корпусами университета. В этот момент уголком глаза я заметил, как у обочины на Саутгемптон-роуд остановилась машина. Не знаю почему, но у меня возникло подозрение, что эта машина едет за нами. Однако из нее никто не вышел. Когда же мы повернули за угол на Гилфорд-стрит, я обратил внимание, что автомобиль снова двинулся.

Я буквально втащил Фрейю в ближайший темный подъезд аптеки, и мы притаились там. Машина повернула за угол. Впереди сидели двое мужчин, которые внимательно смотрели вперед. Потом автомобиль прибавил скорость и удалился на Гилфорд-стрит.

Может быть, никто нас и не преследовал, но веселое настроение оказалось испорченным и в наши комнаты вернулась трезвая, нервно настроенная пара.

На следующее утро я встал рано и вывел свою машину на Феттер-Лейн. И чуть позднее девяти мы уже были в пути. День разгорался приветливый, небо сияло голубизной. В воздухе чувствовалась весна. Езда на машине в такой компании несомненно могла бы доставить удовольствие. Но мы оба смутно предчувствовали предстоящие трудности.

По прибытии в Истборн я сразу направился в офис одной из местных газет. Нам повезло: парень, который писал о несчастье с Барстоном, оказался на месте. Я вручил ему свою карточку.

– Возможно, вы слышали обо мне, – добавил я.

– Ну конечно, сэр. Вас интересует это дело?

Я ответил утвердительно и заметил, что, с моей точки зрения, это вряд ли несчастный случай. На что он ответил:

– Я рад, что кто-то еще думает так же, как я. Я излагал свои соображения местному инспектору полиции, но он отбросил эту мысль и сказал, что я просто ищу материал для статьи. Вы знаете Бель-Ту?

Я кивнул.

– В таком случае вы должны помнить, что дорога поворачивает там резко вправо. Туман тогда был довольно густым, это я должен признать. Но этот Барстон жил по соседству более четырех лет. И вдруг он сворачивает влево. Мне это кажется странным. Он мог, конечно, выпить, но я не понимаю, почему набрался до такой степени. В любом случае холодный и влажный воздух должен был отрезвить его. И почему он оказался на Берлинг-Гэп-роуд? Барстон ехал из Уиллингдона, а жил он в Алфристоне. Прямой путь домой лежал через Олд-Таун и прямо вверх, в горы. Или, допустим, он хотел объехать по Бичи-Хэд-роуд. Тогда он повернул бы направо на верхушке холма и затем отправился бы на Ист-Дин-роуд. Седель упоминал о том, что Барстон собирался навестить приятеля в Берлинг-Гэп. Но все случилось после полуночи. Согласитесь, несколько странное время для визитов, особенно в такую пасмурную ночь.

– Седель? – переспросил я. – А кто такой Седель?

– Это тип, в доме которого Барстон напился. Заметьте, я не отрицаю, что он был пьян. По свидетельствам, в последние месяцы Джон здорово пил.

Я вспомнил о симпатичном местечке, которое упомянул Гендерсон. Где-то недалеко от Истборна.

– Этого типа зовут Макс Седель? – уточнил я.

– Да, правильно. Свободный журналист из Сити. Он очень помог полиции, как я понимаю. Но я мало что смог из него выудить. Я сказал, что мне трудно себе представить, чтобы человек, знающий дорогу как свои пять пальцев, мог наткнуться на скалу. Но он твердил, что я – молодой журналист и хочу в своей статье изобразить случившееся как самоубийство и что в любом случае это не поможет погибшему бедняге.

– Он был женат?

– Кто? Седель? – не понял мой собеседник. – А, вы о Барстоне. Нет, но у него в этом районе много друзей. Мне кажется, что это был человек, не отличавшийся внешним лоском, но не лишенный внутренних достоинств.

– Не было ли у него трудностей с деньгами?

– Да нет, насколько мне известно. Покойный хорошо заработал в свое время в Мексике, как мне говорили. Многое из заработанного он уже истратил, но инспектор сказал, что у него в банке остался вполне солидный счет.

– А ты знаешь, что этому человеку принадлежала значительная доля акций одной из наших ведущих промышленных компаний?

– Нет, об этом я слышу впервые, – удивился молодой журналист.

Я простился с этим симпатичным парнем и взял свою шляпу.

– Если тебя это интересует, – сказал я, – просмотри список держателей акций компании «Кэлбойд дизель». Потом выяснишь, кому перейдет его доля.

Я ушел, оставив журналиста изрядно озадаченным. Дальше мы поехали на Саут-стрит, в полицейский участок.

– А при чем тут этот Макс Седель? – в недоумении спросила Фрейя.

– Пока не знаю, – ответил я, подгоняя машину к обочине, – но думаю, что он в чем-то замешан.

Нам пришлось подождать инспектора, который некоторое время занимался делом, связанным с гибелью Барстона. Когда он к нам вышел, я объяснил, что меня интересует этот случай и мне хотелось бы задать ему несколько вопросов.

У этого человека были умные карие глаза, и, внимательно посмотрев на меня, он предложил продолжать.

– Во-первых, – начал я, – считаете ли вы случившееся несчастным случаем?

В ответ он улыбнулся.

– Это, пожалуй, основной вопрос, мистер Килмартин, – сказал он. Инспектор, казалось, колебался. – Вы действуете от чьего-нибудь имени?

– Нет. Я не могу рассчитывать ни на какие привилегии. Тем более что меня интересует другое дело, с которым Барстон, похоже, был связан.

– Понятно. – Инспектор многозначительно взглянул на Фрейю.

Я объяснил, что ее тоже интересует это дело.

– Ну, откровенно говоря, – сказал он, – я не знаю, мистер Килмартин. На первый взгляд, это несчастный случай. Но могло быть и самоубийство. Очень трудно сказать. Но имейте в виду, считать этот случай самоубийством нет никаких веских оснований. Лично я склонен оставить все как есть.

– А у вас не возникло мысли о какой-то нечестной игре?

– Что вы имеете в виду? Разве для этого были причины? – спросил он, в то время как его глаза внимательно меня изучали.

– Мне просто подумалось… – Я пожал плечами. – Согласитесь, все в этом деле странно. Человек, проживший в этих местах четыре года, на единственном опасном участке дороги повернул влево, вместо того чтобы повернуть направо.

– Да, – сказал инспектор, почесывая подбородок. – Я тоже думал о чьем-то злом умысле. Но у меня нет оснований предполагать такое. Следы от машины шли прямо по траве. Насколько мне известно, у него не было богатства, которое досталось бы родственникам.

– А у него есть родственники? – поинтересовался я.

– Да, мы раскопали тетку в Шеффилде. Как вам известно, Барстон был йоркширец. Он не оставил завещания, так что ей достанется то, что не возьмет государство.

– А что, у него был приличный капитал?

– Ничего особенного, – ответил инспектор.

– А его акции компании «Кэлбойд дизель»? Ему ведь принадлежала значительная часть миллионной доли, – напомнил я.

– Да, но он по-крупному играл на бирже, – сообщил мой собеседник. – Все его акции оказались заложенными.

– А в каком банке?

– Не в банке. В «Сазерн трифт билдинг сошети».

Именно это я и хотел узнать.

– А что вы можете сказать о Седеле? – спросил я на всякий случай.

– Похоже, что с ним все в порядке, – охотно откликнулся инспектор. – Барстон явно был пьян. Хозяин «Уиш тауэр сплендид» присутствовал на вечеринке и подтверждает этот факт. Это один из наших консультантов. Барстон очень много пил с самого начала войны. Видимо, военные события так подействовали на него.

– Скажите, он часто ездил в Лондон?

– Время от времени. И обычно с ночевкой, на день или два.

– Где останавливался?

– В своем клубе «Джуниор фэрст нэшнл».

Я заметил, что инспектор начинает уставать от моих бесконечных вопросов. Они, по-видимому, ему ничем не помогали. Я поблагодарил и уже было совсем собрался уходить, но не смог удержаться и не без злорадства заметил:

– Знаете, инспектор, думаю, в конце концов вы установите, что это было убийство.

После этих слов он, провожая меня до двери, сказал:

– Может, вы все же объясните, что имеете в виду, сэр?

Но я покачал головой и рассмеялся:

– Здесь нечего объяснять. Мне известно не больше, чем вам. Но такова моя точка зрения.

Я сел в машину и отъехал, оставив его озадаченным на ступеньках полицейского участка.

Затем мы поехали по извилистой дороге, петлявшей вверх и вниз по холмам. Фрейя впервые увидела Бичи-Хэд и сразу влюбилась в эту холмистую пустынную землю с разбросанными на ней пастбищами, поросшими мягкой, ласковой травой. От Бичи-Хэд к Берлинг-Гэп дорога шла уже между скалами. Впереди на холме возвышался маяк Бель-Ту. В прозрачном воздухе это строение казалось легким и ослепительно-белым. В настоящее время маяк не использовался, и шоссе, покрытое гудроном, спускалось с крутого склона прямо к подножию холма. Именно здесь дорога ближе всего подходила к отвесным скалам. Между ними была зажата узкая недлинная полоска скользкого торфяника, обрывавшаяся в глубокую пропасть.

Дорога, резко свернув вправо, огибала Бель-Ту и спускалась к Бирлинг-Гэп, прямо к стоянке машин. Я совершенно не мог понять, как человек, пьян он или трезв, пусть даже в тумане, мог направить машину налево, к пропасти, вместо того чтобы повернуть направо.

Мы пересекли полосу торфа и подъехали к краю скалы. Следы от автомобильных колес были еще различимы. Было ясно видно, где машина врезалась в край скалы перед тем, как сорвалась вниз.

Фрейя держала меня за руку; мы подошли к обрыву. Налево от нас на фоне голубого неба белыми глыбами возвышались скалы Семь Сестер. Вокруг них с печальными криками кружились чайки. Внизу, под нами, о прибрежные, пожелтевшие от отложений камни бились неутомимые волны.

Мы легли на землю и стали с обрыва смотреть вниз. В пенистых волнах нам удалось разглядеть колеса автомобиля. Я почувствовал, как Фрейя вздрогнула, и помог ей встать и отойти подальше.

В Истборн мы вернулись в полном молчании. Я обдумывал свой следующий шаг, а Фрейя, вероятно, вспомнила отца. Мы наскоро позавтракали в отеле – в кафе на открытой площадке перед фасадом, а затем направились в город. Я вернул машину в гараж и, посадив Фрейю в троллейбус на Грейс-Инн-роуд, дождался автобуса, направлявшегося на Пикадилли-Серкус. Потом я прошел по Лоуэр-Риджент-стрит до Пэлл-Мэлл и остановился у клуба «Джуниор фэрст нэшнл». Я хотел ознакомиться со списками членов клуба. После недолгих препирательств моя настойчивость увенчалась успехом: мне разрешили просмотреть их. Имя Барстона было там, а немного ниже я увидел и имя Кэппока. В списке я нашел также и Рональда Дормена. К моему удивлению, в таком небольшом клубе числилось довольно много известных имен, главным образом из промышленного мира. Там были лорд Эмсфилд и виконт Чэлни, барон Марбург, сэр Андриан Фэлхэм, несколько министров и один-два газетных магната. И среди всех этих блестящих имен я встретил также имя Седеля – Макса Седеля. А еще раньше – имя сэра Джеймса Кэлбойда.

Я ушел из клуба с чувством, что я наконец-то подхожу к чему-то важному. Такое не могло быть простым совпадением. Все эти люди встречались там как члены клуба. Но я склонялся к мысли, что они знали друг друга гораздо раньше, а уже потом вступили в этот клуб. Членство в одном клубе позволяло им встречаться без всяких нежелательных комментариев.

А что Седель? Когда он вступил в члены этого клуба? Я нашел автомат на углу Лоуэр-Риджент-стрит и позвонил Гендерсону.

– Скажи, что ты знаешь о «Сазерн трифт билдинг сошети»? – спросил я его. – Кто контролирует это общество?

– Подожди минутку, я посмотрю в карточку Муди.

Через минуту он вернулся и сказал:

– Ну, я не могу утверждать, что это общество контролирует кто-то один, но Рональд Дормен его председатель.

И затем он прочел мне список директоров. Я не знал никого из этих людей. Поблагодарив Гендерсона, я повесил трубку. Итак, Рональд Дормен был председателем строительной компании, которая держала весь пакет акций фирмы «Кэлбойд дизель», принадлежавший Барстону. Казалось, все становилось на свои места.

Находясь в телефонной будке, я решил позвонить еще инспектору Кришэму. Набрав номер Скотленд-Ярда и ожидая, пока его подзовут, я продолжал обдумывать свои дальнейшие действия. Моя идея заключалась в том, чтобы создать для другой стороны как можно больше сложностей. Едва я начал рассказывать Кришэму о своих шагах и планах, как он прервал меня, резко бросив:

– Я хотел бы поговорить с тобой лично.

Его тон был почти повелительным, и я почувствовал, что Кришэм чем-то взволнован.

– О чем? – вырвалось у меня.

– Во-первых, об этой лодке Ллуэллина, – сказал он. – Ее пригнали на стоянку «Кэлбойд» вчера перед полуднем, и мы забрали ее. Было черт знает сколько шума. Кэлбойд совсем взбесился и обратился в морское министерство. В результате не успел я еще понять, на каком нахожусь свете, как главный комиссар напустился на меня. Он потребовал объяснений, почему я предпринял такой шаг. Ну, в конце концов я настоял на своем, хотя мне было приказано освободить лодку как можно скорее. Но тут – и в этом все дело – начался пожар на стоянке «Кэлбойд». Это случилось около трех часов утра. Лодку охраняли мои люди, но они сочли своим долгом принять участие в тушении пожара, а когда вернулись, то обнаружили, что лодка исчезла.

– Исчезла? Боже мой, Кришэм! – не удержался я от укоризненного возгласа.

Я понимал всю бессмысленность любых сетований и обвинений. Особенно в его адрес.

– Ну, продолжай. И конечно, от нее никаких следов?

– Абсолютно никаких, – удрученно подтвердил инспектор. – И второе, что я хочу сказать. Твой клуб подвергся нападению и был ограблен. В числе украденного из сейфа в комнате секретаря было и твое заявление. Послушай, Эндрю, – сказал Кришэм, и в его тоне послышалась просьба, – ты не думаешь, что пора раскрыть карты? В чем, собственно, дело?

– Но ведь есть еще дубликат заявления в моем банке, – вместо ответа, заметил я.

– Я знаю. Но повторяю: настало время поговорить откровенно. Послушай, вечером я буду здесь. Если заглянешь ко мне и поделишься тем, что тебе известно, думаю, это будет правильно и полезно для нас обоих.

Я колебался. Лодка исчезла. Что-то надо было предпринимать.

– Хорошо. Я буду у тебя через полчаса. – И я положил трубку.

Итак, я принял решение. Нужно напугать кого-то и заставить его сделать признание. Я поискал в справочнике номер Седеля. Меня охватило возбуждение, мой мозг был напряжен. Седеля на месте не оказалось. Ну хорошо, значит, это будет Кэппок. Я вскочил в такси.

– Отель «Вендовер», – приказал я водителю.

Через несколько минут я уже поднимался по ступенькам лестницы отеля.

– Мистер Альфред Кэппок на месте?

Да, этот человек бы на месте и готов был принять гостя. Меня провели на третий этаж в маленькую, но уютно меблированную приемную с видом на Грин-парк. Слегка сутулый человек поднялся из удобного кресла, близко подвинутого к электрическому камину. У Альфреда Кэппока было почти юношеское лицо, однако его кожа напоминала пергамент. Цвет лица был желтоватый, нездоровый, а глаза – тусклые и безжизненные. На столике возле него стояли графин и сифон с содовой, а также два использованных бокала.

Он указал мне жестом на стул напротив себя, и я сел. Меня не покидало странное ощущение, что меня здесь ждали. Так же как и в офисе Рональда Дормена.

Я не хотел терять времени и сразу перешел к делу:

– Вы один из четверых держателей значительных пакетов акций фирмы «Кэлбойд».

Он наклонил голову, соглашаясь.

– Один из этих четверых – сэр Джеймс Кэлбойд – единственный, кто действительно владеет своей долей. – Произнося эти слова, я внимательно наблюдал за ним. Они звучали как нечто непреложное, хотя я просто повторял общеизвестный факт. Я заметил, как глаза его сузились. – Рональд Дормен, приобретя свой пакет, сознательно завысил цену одного выпуска акций. Но вам с Барстоном ваши доли были просто выданы. Вы знали Барстона?

– Немного, – ответил он тихим голосом. Но не сделал никакой попытки опровергнуть мои слова.

– Естественно. Ведь вы были членами одного клуба, – показал я свою осведомленность. – Я полагаю, вы слышали о смерти Барстона?

Кэппок кивнул:

– В последнее время Барстон очень много пил…

– Вас предупредили, что вы должны говорить именно это. – Мой голос звучал резко. Говоря, я немного наклонился вперед. Это была техника допроса, которую я часто применял по отношению к сомнительным свидетелям. И я был удовлетворен, заметив, как мой собеседник вздрогнул.

– Джон Барстон был на грани того, чтобы сболтнуть лишнее, – сказал я. – Он был напуган. Поэтому и пил. – Я замолчал, а затем тихо добавил: – Его убили.

– О, но…

Я оборвал его.

– Он был убит, – с нажимом повторил я. – Да, убит, так же как со временем будете убиты вы.

Блеклые глаза Кэппока расширились. Я хотел было воспользоваться создавшимся преимуществом, но тут краем глаза уловил слабое движение у себя за спиной. Когда я обернулся, тихий, учтивый голос произнес:

– Я очень сожалею, что вынужден вмешаться в эту мелодраматическую сцену, мистер Килмартин.

Дверь в соседнюю комнату была открыта, и я увидел плотную маленькую фигурку Макса Седеля. В правой руке он небрежно держал небольшой уродливый револьвер с глушителем. В луче света, пробивавшемся из окна, я увидел, как блестит на его пальце золотое кольцо-печатка.

– Я ожидал вас, – спокойно сказал он.

Я встретил его холодный взгляд, и по спине у меня пробежали мурашки. Узкие стальные щелочки на мясистом лице. И тут вдруг я понял, на кого он похож – на горностая. Тогда, в его офисе, он произвел на меня впечатление человека сидячего образа жизни. Я считал его опасным, но опасным потенциально. Мне казалось, что Макс Седель – человек, полезный Германии, поскольку может поставлять ценную информацию. Теперь я понял, кто он на самом деле. Это было видно по его глазам, по позе. Опасность таилась и в небрежной манере, с которой он держал револьвер. Это был гангстер, но самый страшный из всех гангстеров – фанатик с необузданными амбициями, маленький Наполеон.

Он поднял телефонную трубку и назвал номер. Кэппок встал. Его болезненное лицо стало еще бледнее, все мальчишеское испарилось. Черты лица словно затвердели и стали резче.

Я оставался сидеть на стуле и не спускал глаз с Седеля. Одной рукой он болтал револьвером взад и вперед, другой ласково поглаживал трубкой свои усы. Шелковистые светлые волоски на его щеках подчеркивали линию бритвы. Наконец его соединили.

– Мы ждем, – только и произнес он. Затем Седель положил трубку и обернулся ко мне: – Для адвоката по уголовным делам вы невероятный глупец. Неужели вы воображали, что сможете повсюду расхаживать и открыто задавать ваши нелепые вопросы? И при этом безнаказанно? Mein Gott! С вами, тупыми англичанами, всегда происходит одно и то же. Вы никогда ничего не планируете заранее. Надеетесь на авось. Всем вам скоро конец. Через несколько месяцев мы будем управлять вами.

– И уничтожать людей, как вы уничтожали их в Польше? – с горьким презрением добавил я.

Он рассмеялся:

– Возможно. Мы никогда и ничего не делаем вполсилы. Вот почему вы всегда терпите поражение. Вы не умеете предвидеть и не доводите начатое до конца. Вы слишком слабы. Запомните: если хотите победить какую-нибудь расу, нужно полностью покорить ее. Если вы не доведете дело до конца, побежденные восстанут против вас, как только вы повернетесь к ним спиной. Но если мы завоюем Англию, ей уже не подняться никогда!

Его визгливое хихиканье продолжало звучать в моих ушах.

– И все это вам удастся потому, что вы украли дизельный двигатель у старого беззащитного еврея? – с презрением спросил я.

– Беззащитный старый еврей! – воскликнул он, и мне показалось, что он сейчас плюнет на ковер. – Проклятая вероломная свинья! Двигатель принадлежит рейху, и он будет возвращен рейху!

– А как же вы переправите его? – Тут я вдруг рассмеялся.

Немец сердито посмотрел на меня. Он был раздражен.

– Вы, дружок, хотите слишком много знать!

– Речь идет о технических вопросах, – продолжал я. – Есть только один способ вывезти двигатель из страны – на нейтральном судне, которое отправится в нейтральный порт. И здесь вы проиграете. Вы не имеете ни малейшего представления о контроле за контрабандой. У Германии никогда не было флота, который свободно плавал бы по морям. Поэтому вы ничего не знаете об эффективности морских сил. У вас столь же мало шансов вывезти двигатель морем, как и переправить его по воздуху. – Закончив свою тираду, я увидел, как краска залила его белые щеки, и понял, что попал в точку. Он шагнул вперед и ударил меня по лицу. Я не шевельнулся, но продолжал с вызовом смотреть ему прямо в глаза.

– Ваш флот! – фыркнул он. – Куда смотрит ваш драгоценный флот? Вы самодовольный адвокатишка! Через три дня двигатель будет отправлен из страны. Спустя еще один день он будет в Германии. У нас все готово – материалы, опытные люди. Все. Через шесть месяцев наши самолеты беспощадно разбомбят ваши города.

Его речь была прервана стуком в дверь. Немец сделал знак Кэппоку. Тот пересек комнату. Сейчас его сутулость была особенно заметна. Немного приоткрыв дверь, Альфред Кэппок выглянул наружу и тут же отворил ее широко. В помещение вошли два человека в темно-коричневых костюмах, похожих на ливреи. Они внесли большой металлический ящик, выкрашенный в черный цвет. Белыми буквами на нем было написано «А. Кэппок». Это был ящик для деловых бумаг. Такие в большом количестве можно видеть в банках Сити. Однако этот был значительно больше тех, которые мне попадались на глаза.

– Ящик для бумаг Кэппока и ваш гроб, – объявил Макс Седель.

До этого момента все происходившее казалось мне каким-то спектаклем. Я видел темные стороны жизни очень крупных городов. И Лондон был в их числе. Я знал, что странные и страшные вещи происходят за фасадами этих внешне пристойных зданий. Но жители Лондона, как правило, ничего не опасаются. Странные и страшные события, о которых пишут в газетах, их не касаются. Они не нарушают жизни рядовых горожан.

Я глянул в окно и увидел голые черные стволы деревьев в парке. Скоро они покроются яркой, свежей весенней зеленью. Сердце мое переполнилось желанием снова все это увидеть. Холодная, суровая зима была на исходе. Впереди – весна с обещанием чего-то нового, светлого. И в этот момент я подумал о Фрейе.

Мой взгляд машинально блуждал от револьвера Седеля к металлическому ящику и снова к револьверу. Но я ничего этого не видел, потому что передо мной стояло овальное нежное лицо с изящной линией бровей, огромными темными глазами и точеным носиком. Передо мной прошла вся моя жизнь. И все, что до сих пор удовлетворяло меня, – успехи в работе, широкий круг друзей, приятное времяпрепровождение – теперь казалось пустым и бессмысленным.

Этот парк скоро снова зазеленеет, а я бесславно закончу свою жизнь, убитый потому, что знал слишком много. И вдруг меня охватил гнев. Неужели я позволю лишить себя жизни как раз в момент, когда я нашел то, что сделало ее такой ценной!

Я поднялся и встал перед Седелем.

– Ты дурак, – четко сказал я. – Неужели ты думаешь, что я не подготовился к такой ситуации? Вы обокрали мой клуб, чтобы захватить заявление, которое я там оставил. И ты воображаешь, что это был единственный экземпляр заявления?

Макс Седель насмешливо улыбнулся. К нему вернулось самообладание.

– Значит, есть еще одно заявление? – зло сказал он. – Это следовало ожидать. Но я не думаю, что твой друг Кришэм обратит на него внимание. Я сказал, что этот металлический ящик – твой гроб. Но нет. Ты еще поживешь некоторое время. В течение последующих недель мы направим Кришэму от твоего имени несколько заявлений. В них ты будешь обвинять известных политических деятелей в совершении различных преступлений против государства. Каждое последующее заявление будет сенсационнее, чем предыдущее. К тому времени, когда Кришэм проверит некоторые из этих обвинений, он, вероятно, уже не сможет принимать всерьез то, которое находится сейчас в его руках. Он также не удивится, узнав, что Килмартин умер. Он будет считать тебя сумасшедшим.

– А кто подпишет эти фальшивые заявления? – спросил я.

– Ну конечно, ты, – ухмыльнулся Седель.

– Ты знаешь, что я их не подпишу!

– А я думаю, что подпишешь.

Его глаза злобно сверкнули. И сразу же облегчение, которое я испытал, узнав, что моя смерть откладывается, рассеялось, и сердце мое упало. Мне стали мерещиться резиновые дубинки, кнуты из металлической проволоки и все прочие ужасы концентрационных лагерей. Я слышал об этих вещах. Но все это казалось чем-то далеким, вроде наводнения в Китае или землетрясения в Южной Америке. Меня лично раньше это не касалось. Я считал, что пытки в цивилизованных странах не применяют, и убеждал себя, что такое не может произойти в центре Лондона. Но я, конечно, знал, что может. И отлично понимал, что, находясь в этом известном отеле на Пикадилли, я совершенно лишен сейчас всякой законной защиты. Будто все это происходило в самой Германии.

Глаза мои встретились с глазами Седеля. Маленький изверг следил за мной с легкой усмешкой. Мне показалось, что я все понял. Германия – страна атлетов, а этот человек атлетом не был. Физически Седель был слаб. Нет ничего страшнее, когда чрезмерные амбиции сочетаются с комплексом неполноценности. Главным интересом в его жизни была сила, физическая власть над жизнью и смертью. Он наслаждался своей властью, мучая людей. Семь лет он трудился во вражеской стране, чтобы добиться положения, которое давало ему право убивать людей. Сейчас он пожинал первые плоды своих усилий. И сейчас в его глазах застыла животная жестокость. Это был садист. И мне было страшно, что его садизм выльется не только в физическую, но и в психическую форму. Если он захочет, то может даже свести меня с ума. Особенно пугал меня ящик для бумаг. Я всегда боялся оказаться в замкнутом пространстве, откуда невозможно выйти. Это было нечто вроде слабой формы клаустрофобии. И охвативший меня ужас, как ни странно, придал мне смелости. Я неожиданно бросился на Седеля, выставив вперед кулаки. Он не был готов к нападению и не смог воспользоваться револьвером. У меня довольно большой вес, и вся сила удара пришлась ему по зубам. К тому же левой рукой я двинул его в живот. Воспользовавшись секундным замешательством, я бросился к двери.

Однако двое мужчин в ливреях преградили мне путь. Я повернулся и кинулся к револьверу Седеля – скрючившись над столом, он все еще держал оружие в руке. Потом я обернулся и понял, что игра окончена. Я хорошо запомнил картину, которую увидел, прежде чем потерять сознание. Эта сцена осталась в моей памяти, словно кадр из фильма. Один из мужчин в ливрее шагнул ко мне, подняв руку с зажатым в ней сифоном с содовой водой. Я запомнил тонкий белый шрам поперек суставов этой руки. Я запомнил также на одном из лацканов его пиджака значок с изображением золотого орла, падающего на свою добычу. А дальше мне показалось, что моя голова разлетелась на куски. Я провалился в темноту, и все исчезло. В себя я пришел, очевидно, не скоро, почувствовав движение машины.

Сильная боль в голове давала о себе знать. Она то проходила, то возобновлялась. Ритмичными волнами я слышал шум мотора и какие-то голоса. Они звучали где-то далеко. На некоторое время я снова погрузился в темноту. Потом мне показалось, что машина остановилась. И в то же время я чувствовал, что она продолжает двигаться. Мне чудился рев машины с дизельным мотором.

В течение некоторого времени я словно ощущал удары молота по голове. Сознание возвращалось ко мне и снова уходило. Одно время мне казалось, что со мной просто произошел несчастный случай, может быть, я попал на улице в аварию и меня везут в больницу. Эта мысль пришла мне в голову, когда я понял, что автомобиль с дизельным двигателем – автобус. До меня слабо доносился шум лондонских улиц, и мне хотелось верить, что я нахожусь в санитарной машине на пути в больницу. И тут я вспомнил удар. То есть не сам удар, а человека с поднятой для удара рукой, и маленький белый шрам, и орла на его лацкане.

И вдруг меня охватил панический ужас. Меня ослепили? Я ничего не вижу! И все же я знал, что сейчас день. Я открыл глаза шире, но вокруг было по-прежнему совершенно темно. Совсем близко от меня раздавались приглушенные голоса людей. Я хотел высунуть руку, чтобы привлечь их внимание, но не мог пошевелиться. Я пытался заговорить, но слова почему-то застревали в горле. Я закричал, завопил и начал биться. Все было как в одном из жутких кошмаров, когда с вами происходит что-то страшное, а вы не можете пошевелиться. В конце концов я обессилел и затих. Я понял, что связан и во рту у меня кляп. Хотел двинуть головой, но не смог этого сделать. Тогда я вспомнил железный ящик. В течение нескольких часов я боролся с состоянием истерики. Наконец мне удалось взять себя в руки. И все же меня не покидал страх, что я уже никогда не смогу выбраться из этого ящика. Не знаю, что было хуже – физическая боль в суставах или сознание, что я навеки замурован. Я был стиснут в ящике, как манекен, поставленный в определенном положении.

Наконец автомобиль остановился и загромыхали чьи-то шаги. Дверцы машины открылись где-то недалеко от моей головы, и знакомые звуки лондонских улиц стали слышнее. Я уловил, как продавец газет выкрикивал названия последних вечерних новостей, различил топот многих ног. Вероятно, это был час пик.

Мой ящик резко встряхнули. Затем меня перевернули на бок. Инстинктивно я попытался избежать падения, но не смог даже пошевелить рукой. Спустя некоторое время меня поставили на голову. Далее меня снова привели в горизонтальное положение и положили на тележку. При этом, когда ее тянули вдоль обочины тротуара, противно скрежетали железные колеса. На мгновение мы задержались на тротуаре. Я слышал, как проходивший мимо человек сказал: «Я только что говорил со старым Джессоном в доме, и он сказал мне…» Остального я не услышал. Однако слово «дом» позволило мне разгадать, где мы находимся. Догадка моя подтвердилась, когда я услышал, как другой голос произнес: «Ты идешь на Ливерпуль-стрит? Ну а я направляюсь в банк». Итак, мы находились в Сити. Слово «дом» означало биржу.

Я пытался привлечь внимание прохожих – работников окрестных офисов, которые спешили мимо моего железного ящика, устремляясь к своим очагам в предместьях. Я бился и кричал. Но, по-видимому, никто меня не слышал. Колеса тележки прогремели по тротуару и наконец стукнулись о ступеньку. Потом звуки стали другими, и я понял, что мы находимся внутри здания. Мы остановились, и я услышал, как кто-то грубо ругал лифт. Когда мою карету в него вкатили, мне показалось, что он двинулся вниз, нет, вверх, а потом снова вниз. После лифта меня долго везли по каким-то длинным каменным коридорам.

Мой ящик сняли с тележки. Путешествие закончилось. «Он в порядке?» – услышал я чей-то голос. В ответ кто-то хмыкнул: «Не надо давать ему умереть от апоплексического удара, верно?» Хихиканье стало громче, затем послышались удаляющиеся шаги. Они оставляли меня. Я услышал, как закрылась тяжелая дверь, и сразу же обмяк. Я раньше часто думал о такой смерти и представлял себе, какой она должна быть мучительной.

Когда дверь закрылась, я действительно был близок к помешательству. Тишина, сознание того, что я покинут, чувство полного одиночества – все это леденило ужасом кровь. А что, если мой ящик оставили в старом русле реки? Вдруг я утону, когда начнется прилив? Я слышал звуки, которые принял за царапанье крыс. Но оказалось, что это шаркали кожаные сапоги по сухим камням. Никакого затопления, конечно, не произошло. Однако чем больше распалялось мое воображение, тем больше я желал, чтобы меня поместили в русло реки перед приливом. По крайней мере, смерть была бы быстрой. Сейчас же мне представлялось, что я буду лежать скрюченным в этом ящике без движения, а голод и невыносимая боль в суставах постепенно будут сводить меня с ума. Я не боялся смерти. Я знал, что смерть станет избавлением от мук. Я боялся сумасшествия. И в течение нескольких часов пытался овладеть собой. Наконец мне это удалось, я успокоился и покорился судьбе.

Ограниченная циркуляция крови причиняла мне сильную боль. Но теперь, когда я представил себе самое худшее и поборол страх, мне показалось, что я смогу все вынести.

На некоторое время я, вероятно, потерял сознание. Либо боль была слишком сильной, либо я заснул – не знаю. Однако, когда мой мозг вновь включился, я понял, что прошло довольно много времени. Я как-то притерпелся к боли, а мое сознание будто бы отделилось от тела. Конечно, я не почувствовал прилива сил и подъема духа. Но я был доволен тем, что сумел собрать воедино все мои составные части и создать некую систему.

То, что Седель и его банда – тайные агенты, казалось теперь не таким уж страшным. Даже мое собственное незавидное положение представилось мне не столь уж безнадежным. Последние два дня мои мысли питались какими-то обрывками воспоминаний. Я пытался собрать их воедино. Был Шмидт и послание, которое я расшифровал. Был человек со шрамом на суставах пальцев, который следовал за мной от студии Дэвида Шила до моего клуба. Была Фрейя и конусы Раннела. И реквизированная лодка. Кроме того, существовали еще три владельца акций фирмы «Кэлбойд» – Рональд Дормен с его пышным богатым домом; Джон С. Барстон, сброшенный вместе с машиной на рифы под Бель-Ту; и, наконец, Альфред Кэппок. А за ними скрывался Макс Седель – елейный, хорошо воспитанный и очень дееспособный. Первоклассный агент и безжалостный садист. Однако и это не было главным. Все это – марионетки. Пешки, которые переставляла рука хозяина. За ними маячила тяжелая фигура с сонными глазами – фигура барона Фердинанда Марбурга.

Непостижимо! Марбург возглавлял большой торговый и банковский дом. Он был одним из столпов финансовой системы страны. Этот человек слыл членом теневого кабинета правительства. Он обладал огромным влиянием и неограниченными возможностями и, собственно говоря, был вне всяких подозрений. Но теперь, когда я мысленно назвал его имя, у меня не осталось сомнений в том, что я прав.

Эту мысль подбросил мне Седель, которого в журналистику ввел Марбург. Когда я вспомнил об этом, все остальное аккуратно встало на свои места. Его членство в «Джуниор фэрст нэшнл», золотой орел Марбурга на лацкане форменной одежды человека, ударившего меня в кабинете Кэппока, обрывки разговора, которые донеслись до меня на тротуаре…

Здание банка Марбурга находилось между Олд-Броуд-стрит и Треднидл-стрит. Два клерка, вышедшие из банка, расстались на ступенях. Один направился на станцию метро «Банк», а другой пошел на Ливерпуль-стрит. Банк помещался напротив валютной биржи. Ни одно помещение, кроме банка, не могло иметь таких глубоких подземелий. Кроме того, метод, который избрал Седель, чтобы вывезти меня из отеля «Вендовер». Ящик для деловых бумаг даже такого огромного размера не должен был вызвать излишнего любопытства. Тем более что его перевозили на бронированной машине служащие в форме из банка в подземелье.

Я только не мог понять, что он сам-то выигрывает при этом. Может быть, в этом деле замешан глава одного из департаментов, а не сам Марбург? Нет. Я сразу отбросил такой вариант, ибо никто, кроме Марбурга, не мог предоставить четыре миллиона Барстону и Кэппоку.

Может быть, он стремился заработать еще большие деньги? Тоже нет. Человек, обладающий всемирной репутацией финансового гения, не стал бы вести такую опасную игру. Тогда в качестве мотива оставалась только жажда власти. Но и это было весьма спорно. У барона Марбурга и без того было достаточно власти в этой стране.

И тут я вспомнил, что мне говорил Питер Бенэйблс из министерства иностранных дел более года тому назад. Положение Марбурга в теневом кабинете сильно поколебалось, когда правительство обратилось к политике разоружения. Он резко возражал против этого. Барон всегда был ярым сторонником тесных англо-германских отношений и приветствовал бы секретный союз против Советов. Он настаивал на цензуре над прессой, чтобы предотвратить растущую волну нападок на Германию. Открыто он не одобрял Гитлера, но подчеркивал, что сильная Германия была бы для нас надежной охраной от большевизма. Однако, очевидно, росло и другое влияние на события в стране. Особенно со стороны магнатов тяжелой промышленности. В результате положение барона пострадало.

Однако допустим, что он восстановил свое могущество и получил верховную власть, которой не мог бы получить ни один человек при демократической системе. Фердинанд Марбург – личность очень деятельная. Это человек с довольно мощной фигурой, массивным лицом, тяжелым подбородком и сонными глазами под нависшими веками. Однажды я слышал его выступление на банкете в Гилдхолле. Он был неплохим оратором. Его глубокий низкий голос звучал зажигательно, красноречие завораживало.

Допустим, он осознал слабость нашей демократической системы и понял, что она не может быть для него лестницей к власти, даже по ступеням теневого кабинета. Тогда он заручился обещанием правителя Германии помочь ему захватить эту власть. Представим себе, что барон Фердинанд Марбург – будущий фюрер Англии. Это объясняет все. Я вспомнил о его участии в деле с чешским золотом. А также о больших займах на реконструкцию, предоставленных банковским домом Марбурга, о которых так много говорили в свое время. В отличие от других международных торговых банковских домов берлинский и парижский дома Марбурга контролировались непосредственно из Лондона. Я вспомнил слова Шмидта о раковой опухоли в сердце Англии. Тогда его заявление показалось мне просто эмоциональной фантазией. Теперь же оно выглядело вполне обоснованным.

Я представил себе его тяжелое лицо с квадратной мощной челюстью и высоким лбом и эти сонные глаза, прикрытые веками, как у хищника. Я понял, что он способен взять в свои руки судьбу Англии и что влияние, которым обладал этот человек, если его не ограничить, может привести к последствиям более серьезным, чем даже поражение в нескольких битвах на фронте.

И тут в мою голову снова вернулась боль, и мой мозг, работавший некоторое время с необычной четкостью, устал. Я не знаю, уснул ли я или потерял сознание. Во всяком случае, я погрузился в какое-то забытье и совсем не думал о том, опустят ли мой ящик к Темзу или со мной произойдет еще что-то.

Я очнулся в холодном поту и услышал скрежет ключа в замке. В следующее мгновение я был ослеплен ярким светом – крышку ящика откинули.

Меня развязали. И хотя резь в глазах еще не прошла, я все же смог разглядеть, что меня окружает. Я лежал на полу комнаты, похожей на подвал со сводчатым каменным потолком, черным от паутины и грязи. Под потолком на проводе болталась единственная электрическая лапочка. Стены комнаты были сложены из больших квадратных каменных блоков, напомнивших мне Лондонскую стену. Повсюду висели ржавые железные цепи. Я был готов предположить, что нахожусь в одном из подземных казематов Тауэра.

В этом совершенно пустом помещении находился только железный ящик, в котором меня привезли. Он стоял прислоненный к стене, словно выставленное на обозрение орудие пытки. Внутри его я разглядел всевозможные зажимы и ремни, которые удерживали меня в скрюченном положении. И тут я почувствовал радость оттого, что выбрался из этого ящика. Но отвратительное чувство страха при мысли, что меня могут снова заключить в него, меня ни на минуту не покидало.

Ящик, казалось, притягивал все мое внимание, но я все же услышал голос, который насмешливо произнес:

– Надеюсь, вам было не слишком неудобно?

Я обернулся и посмотрел на двоих мужчин, стоящих возле полуоткрытой двери. Один из них был Седель, а другой – человек со шрамом на костяшках руки. Насмешливые слова произнес Седель, наблюдавший за мной, словно хищник за жертвой. Я обратил внимание на его губы – они распухли и почернели, что было особенно заметно на фоне бледного лица. Во рту недоставало двух передних зубов. Но я не испытывал удовлетворения от того, что причинил ему. Я целиком находился в его руках и знал, что он отплатит мне за мой удар во сто крат больнее.

Казалось, Седель прочел мои мысли, потому что злорадная улыбка искривила его потрескавшиеся губы.

– Ваш удар был ошибкой. Надеюсь отплатить за него с большими процентами! – Он шагнул вперед, держа в руке лист бумаги: – Не будете ли вы любезны подписать это заявление?

Он сунул мне в руки бумагу. Как во сне, я прочел то, что было там написано. Заявление, адресованное Кришэму. Оно содержало обвинения против известного магната. Этот человек обвинялся в завышении квот на производство важных деталей какого-то станка. В доносе приводились подробности беседы с мастером производства и данные, полученные от других фирм. Дрожащими пальцами я в клочки разорвал бумагу и вызывающе посмотрел на Седеля.

Однако Седель только улыбнулся.

– Я ждал такой реакции, – сказал он. – Но у меня есть еще несколько экземпляров этого письма. – И он извлек из кармана новую бумагу. – Ну, вы подпишете? – с олимпийским спокойствием спросил немец.

– Конечно нет, – повторил я. Но в глубине моей души нарастало чувство страха.

Седель обернулся к своему спутнику:

– Ганс, иди сюда и помоги мне засунуть этого дурака обратно в ящик.

Я попытался сопротивляться, но был слаб, как котенок. За несколько секунд меня затолкали в железный ящик. Крышка захлопнулась, и наступила полная темнота. Я слышал, как щелкнул замок. И тут я потерял над собой контроль. Меня охватила паника. На этот раз мне не заткнули рот, и я начал кричать.

Сквозь собственные истошные крики я услышал слова Седеля:

– Ну, подпишете или оставить вас так на всю ночь?

Я умолк. Понял, что могу остаться в ящике на долгие часы. Они забудут обо мне и не придут. Или могут потерять ключ. Или просто наплюют, займутся другими делами… Я всхлипнул.

– Подпишете? – звучало у меня в ушах.

– Да, подпишу, – в отчаянии крикнул я. – Только выпустите меня отсюда.

Снова раздался скрежет ключа, и крышку ящика подняли. Мой страх улетучился, уступив место полной потере сил и непреодолимого отвращения к своей слабости.

Я подписал заявление на крышке того ящика, из которого меня извлекли. Сопротивляться было бесполезно. Когда я закончил, Седель взял бумагу и рассмеялся. Затем схватил меня за волосы и начал мотать мою голову взад и вперед, вынуждая все время смотреть ему в лицо.

– Значит, ты не хотел подписывать? – произнес он сквозь зубы, и глаза его зловеще сверкнули. Потом он отшвырнул меня, и я растянулся на полу. – На сегодняшнюю ночь ты свободен, – продолжал Седель. – Можешь валяться здесь и думать о будущем. Завтра ты опять отправишься в свою конуру.

Я понимал, что он имел в виду. Но я уже полностью овладел собой. Преодолевая боль, я встал на ноги. Я решил разыграть свою последнюю карту, надеясь, вопреки здравому смыслу, что она окажется тузом.

Немец уже повернулся ко мне спиной и направлялся к двери.

– Может быть, вы отвезете меня к барону Марбургу? – сказал я ему вслед.

Мне доставило удовольствие видеть, как он мгновенно обернулся. В его глазах я прочел настороженность.

– Итак, – проговорил он, – вы знаете наши маленькие секреты. – В его голосе звучала насмешка. – Вы, я вижу, умнее, чем мне казалось, мистер Килмартин. Можно поинтересоваться, зачем вам встречаться с бароном?

– У меня есть к нему предложение, – не моргнув глазом заявил я.

В ответ он рассмеялся мне в лицо:

– Предложение? От вас? Чтобы избавиться от ящика Кэппока, вы готовы рассказать барону, где найти дочь Шмидта?

Он пересек комнату и вплотную подошел ко мне. Я стоял, для страховки опираясь на стену и посмеиваясь про себя.

– Или, может, вы знаете, где находится сам Шмидт?

Этот вопрос меня очень порадовал. Я понял, что Шмидт на свободе и полиция уже не охотится за ним. Значит, он может самостоятельно что-то предпринимать.

– Значит, вы не знаете, где Шмидт? – уточнил я.

– Пока нет, но думаю, что в этом деле вы сможете нам помочь, – многозначительно улыбаясь, заметил он.

Силы возвращались ко мне.

– Я думаю, вам лучше отвезти меня к барону, – настойчиво повторил я.

Я говорил хладнокровно, уверенно и видел, что неожиданная перемена в моем настроении поставила его в тупик.

– Барон Марбург, – продолжал я, – намерен разрушить эту страну и, захватив власть, стать диктатором в послевоенной Англии. Он считает, что благодаря своему титулу и положению барон Марбург находится вне подозрений. Однако в то время, когда он предается мечтам о власти, он находится в непосредственной опасности и может потерять даже жизнь. – Меня охватила дрожь. Я всегда испытывал подобное состояние перед тем, как обратиться к суду с последним словом. – Вы хотите знать, почему барону угрожает опасность, почему он рискует жизнью? Я могу, Седель, дать вам ответ на этот вопрос, – так же уверенно продолжал я. – Дело в том, что вы очень плохо работаете. Бог мой, неужели вы думаете, что можете здесь, в Англии, безнаказанно убивать людей, как вы это делаете в Германии? Вы убили Барстона. И полиция знает об этом. Глупо было отправить его на смерть прямо с вечеринки в вашем доме! Почему Барстон поехал по дороге Берлинг-Гэп? Он так хорошо знал окружающую местность – и вдруг повернул налево, а не направо у подножия Бель-Ту! Вам могло бы все сойти с рук, если бы за вами не наблюдали. Но за вами наблюдала английская служба безопасности. Вы знаете, кем был Эван Ллуэллин? Вам известно, что он был тайным агентом? Вы знаете, что Шмидта больше не ищут в связи с обвинением в убийстве? А почему? Потому что один мелкий жулик видел и описал двоих людей, которые убили Ллуэллина. А теперь я вас спрашиваю: вы отведете меня к своему шефу?

Я взглянул прямо ему в лицо, но он избегал моего взгляда. Однако, даже припертый фактами и испуганный, он продолжал оставаться самим собой.

– Какое все это имеет значение? – раздраженно проговорил он. – Двигатель ведь находится у нас. Скоро у нас окажется и Шмидт. Что касается вас, – немец с ненавистью посмотрел на меня, и глаза его загорелись, – то вы не сможете причинить нам никакого вреда. Я быстро с вами покончу, вы будете совершенно безумным. Слышите? Сумасшедшим! Завтра вы вернетесь в свой ящик! – И, повернувшись на каблуках, Макс Седель направился к выходу.

Палачи последовали за ним. Спустя некоторое время погас свет и я остался в темноте.