Судя по голосу, кричал мальчишка лет двенадцати-тринадцати, который, казалось, был до смерти перепуган. Его крик тонул в душераздирающих воплях, поначалу показавшихся Тиму криком чаек. Теперь он убедился, что это были не чайки, а дети, и едва ли они были призраками. Вскочив на ноги, Тим завертел головой, пытаясь определить, куда бежать. Крики раздавались где-то на реке, со стороны задней части острова.

«Лодка перевернется снова, и погибнут еще дети», – неожиданно вспыхнуло в его мозгу, и он ощутил, как все тело покрывается гусиной кожей.

Внезапно шум колес и урчание автомобильного двигателя заставили его обернуться. В ворота лагеря въезжал, подскакивая на обломках бетона, полицейский уазик с проблесковым маячком на крыше. За ним следовал, сверкая хромом и лощеными боками, черный внедорожник, а чуть поодаль, в глубине тоннеля из сплетенных ив, мчалась, приближаясь к первым двум машинам, белая «Нива» с ржавыми «подпалинами», похожая на ту, какая была у Виктора Степановича. Пару мгновений Тим простоял в замешательстве, раздумывая, как поступить: бежать за помощью к полицейским или остаться на месте и привлечь их внимание, когда они выйдут из машины, чтобы выдать им Федору и Артура Бенедиктова? А может, лучше броситься в одиночку на выручку детям, не теряя времени? Последний вариант показался ему самым верным: чем раньше он доберется до терпящих бедствие детей, тем больше будет у них шансов на спасение.

И Тим побежал сквозь лес к реке.

Федора что-то крикнула ему вслед, но он не расслышал. Свистящий шум в ушах и грохот собственного сердца заглушили для него все прочие звуки, и даже когда в легких закончился воздух, а мир перед глазами начал расплываться, он не остановился, чтобы передохнуть. Крики становились все громче, и это означало, что он движется в верном направлении. По голосам кричавших было слышно, как иссякает их вера в возможность дождаться помощи. Вскоре лес расступился, и впереди заблестела речная гладь, отливавшая алым в лучах заходящего солнца. Посреди реки покачивалась утлая лодочка, погрузившаяся в воду по самые борта – еще чуть-чуть, и затонет. Шестеро бритоголовых мальчишек, находившихся в ней, орали во все горло, вытянув шеи. Судя по панике, плескавшейся в их округлившихся от ужаса глазах, плавать никто из них не умел. Увидев Тима, они оживились; над лодкой вырос лес машущих рук. Тим тоже вскинул руки, сцепил их в замок над головой и крикнул: «Держитесь!», но бросаться в воду не спешил, понимая, что не успеет вытащить всех. Нужно было срочно что-то придумать. Оглядев заросший ивами берег, он едва не пустился в пляс от радости, когда на глаза ему попались несколько крупных коряг, похожих на трупы инопланетных головоногих чудовищ, застрявших в зарослях. Коряги выглядели так, словно река изрядно помотала их, прежде чем вынести на берег, и это позволяло надеяться на их плавучесть: древесина, лишенная коры, была гладкой и с виду крепкой, а размер самой крупной из коряг не уступал размерам рыбацкой лодки.

Это спасение! Главное – успеть! Тим сбросил рюкзак и куртку, взялся за приглянувшуюся корягу и, нещадно сдирая кожу на ладонях, перетащил ее к воде. По пути он заметил на песке россыпь луковиц и догадался, кто постарался сделать так, чтобы дети оказались в тонущей лодке. Не иначе здесь недавно побывал Артур Бенедиктов. «Если, конечно, рассказу Федоры можно верить!» – закралось в душу Тима гнетущее сомнение, но сейчас был неподходящий момент, чтобы размышлять об этом, и он сосредоточился на коряге. Критически оглядев ее, он усомнился, что коряга способна выдержать шестерых мальчишек, пусть и худющих, однако выбора у него не было. Что ж, будь что будет!

Река остудила его пышущее жаром тело, подхватила корягу, за которую он цеплялся, и, казалось, сама понесла ее по направлению к лодке, наполовину скрывшейся под водой. Над поверхностью вздымалась лишь носовая часть. В ней оставались двое мальчишек, а четверо барахтались рядом, судорожно цепляясь за борта. Все они следили за приближением Тима, оглашая пространство ликующими возгласами. Среди них Тим узнал лопоухого пацаненка, которого заметил на турбазе «Лукоречье» раскачивающимся на качелях, когда тот беседовал с Артуром Бенедиктовым. Можно было не сомневаться в том, что именно Бенедиктов подкинул мальчишке идею покататься по реке на лодке.

– Перебирайтесь по одному! – крикнул Тим, протягивая им руку и при этом холодея от мысли, что понятия не имеет, как поступит, если вдруг коряга, не выдержав веса шестерых, начнет тонуть. В этом случае они все могут погибнуть, включая его самого, – так было в восемьдесят шестом году, когда утонули даже те, кто умел плавать, потому что в панике начали хвататься друг за друга.

К счастью, двое ребят оказались в спасательных жилетах и могли самостоятельно держаться на воде, что значительно облегчило общий вес, давивший на корягу. И все же Тим до последнего ожидал какого-нибудь подвоха от судьбы, сомневаясь в том, что все они доберутся до берега живыми и невредимыми.

Однако коряга не подвела, и они добрались.

Выбившиеся из сил в борьбе с течением, они вышли на берег. Навстречу им из глубины острова спешили люди. Много людей. Казалось, все жители поселка Чернолучье в одночасье примчались на остров, встревоженные исчезновением детдомовцев. Если и не все, то большинство. Тим стоял, жадно хватая ртом воздух, и вглядывался в приближавшуюся толпу. Полицейских он определил сразу, по униформе, а затем разглядел среди них высокого мужчину в форме милиционера советского образца – тот сильно прихрамывал, но это не мешало ему держаться впереди всех, хотя, вероятно, и стоило немалых усилий. «Виктору Степановичу никак дома не сидится!» – подумал Тим, расплываясь в улыбке и одновременно чувствуя острый укол совести от того, что не доверял бывшему участковому. Возможно, если бы он делился с ним всеми своими открытиями и догадками, ему гораздо быстрее удалось бы распутать дело Луковой ведьмы и можно было бы избежать многих опасных ситуаций, таких, например, как та, из которой ему только что удалось выбраться вместе с детьми.

Спасенные мальчишки, дрожащие и притихшие, сбились в кучку и пытались спрятаться за его спиной: вероятно, они уже увидели Аллу Павловну, которая, хоть и была еще далеко, но двигалась быстро, обгоняя идущих впереди и едва не сбивая их с ног. В глазах мальчишек плескался такой страх, словно предстоящая встреча с ней пугала их больше, чем перспектива пойти на дно вслед за тонущей лодкой. Позади Аллы маячил Митрич, отставший от нее на несколько шагов. Он то и дело выкрикивал что-то ей в спину. Ветер донес до слуха Тима обрывок фразы:

– …хворостиной-то их не лупи, они и так натерпелись!

– Сама разберусь, не вмешивайся! – не оборачиваясь, отрезала Алла, и Тим заметил в ее руке длинный ивовый прут. Посмотрев на прижавшихся к нему мальчишек, он заговорщически подмигнул им:

– Не волнуйтесь, я вас в обиду не дам!

Однако, глядя на сердитое раскрасневшееся лицо Аллы Павловны, он не был уверен, что сможет сдержать обещание, и возлагал надежды на то, что полицейские подоспеют вовремя и не позволят ей поднять руку на детей. Но она, подлетев к детям, сама бросила прут и, вглядываясь в их бледные вытянувшиеся лица, залопотала, поочередно хватая их за плечи и поворачивая к себе:

– Как вы? В порядке? Все целы и невредимы? Боже, какое счастье! Я так боялась, что больше вас не увижу! Что же вы творите, мальчишки?! Разве так можно?!

Ее лицо покраснело еще больше, нос сморщился, а из глаз брызнули слезы, и она в изнеможении опустилась на песок. Мальчишки всей гурьбой кинулись к ней, облепили со всех сторон, как цыплята наседку, и загомонили наперебой:

– Простите нас, Алла Павловна! Мы больше не будем!

– Мы больше никуда без вас не уйдем!

– Мы только хотели немножко на лодке покататься!

– Мы же не знали, что лодка дырявая!

Алла Павловна потрясенно помотала головой.

– Вот обормоты! Где же вы взяли эту лодку? – спросила она, прижимая к себе всех по очереди.

– Вон там, в кустах! – Они дружно вскинули руки и указали на ивовые заросли.

– Это Петька сказал, что там лодка спрятана! – сообщил один из мальчишек. – Это он нас сюда позвал!

– Предатель! – вдруг выкрикнул лопоухий пацаненок, который беседовал с Артуром Бенедиктовым в «Лукоречье», – судя по всему, тот самый Петька. – Ты же поклялся секрет не выдавать! – Отделившись от остальных, он бросился к Тиму и, вцепившись в его локоть, поднял к нему встревоженную мордашку. – Заступишься за меня, если что? Ты обещал!

– Только если ты расскажешь, откуда узнал про лодку! – ответил Тим, хитро щурясь.

– Не могу, это тайна! – Тот протестующе замотал головой. – Я же не трепло, чтобы тайны выдавать!

Но когда тот же вопрос ему задали полицейские, Петька рассказал все без утайки, подтвердив догадку Тима о том, что идею с лодкой ему подкинул хозяин «Лукоречья», который пригласил их на свою турбазу.

К этому моменту полицейским уже было известно о том, что Артур Бенедиктов подстроил все так, чтобы детям удалось сбежать с детской площадки: оказалось, что возгорание поленницы во дворе дома Аллы Павловны и Нюры – дело его рук. Об этом стало известно благодаря соседям, заметившим странную уродливую старуху, суетившуюся возле забора рядом с поленницей. Соседи тоже принимали участие в поисках пропавших детей и вместе с другими жителями поселка пришли в «Лучики» вслед за полицией, которую вызвала Нюра. Они узнали «лицо» той старухи, когда работники полиции показали им маску Кикиморы. Конечно, скрываться под маской могла и Федора, но у нее отсутствовал мотив для поджога поленницы, а вот Артуру Бенедиктову пожар был на руку: таким образом он избавил детей от надзора Аллы Павловны, которая умчалась домой, узнав о пожаре. С детьми оставалась Нюра, но когда шестеро мальчишек удрали с детской площадки и она отправилась их искать, Артур подкараулил ее на берегу рядом с насыпью и нанес ей удар молотком по голове. Он отлично все просчитал, ведь знал о том, что возле насыпи случайных людей не бывает, все предпочитают держаться подальше от Лукового острова, а значит, никто не помешает ему расправиться с Нюрой. Просто чудо, что она осталась жива! Возможно, рука убийцы в последний момент дрогнула, и удар молотком получился не таким сильным или прошел вскользь. Потом Артур затащил ее в заросли и, возможно, добил бы, но его спугнул внезапно появившийся Тим.

Полицейские узнали об этом от Нюры, которая и вызвала их. Выехав на место происшествия, они встретили ее у дороги рядом с насыпью, и она отправилась вместе с ними в «Лучики», после того как убедила их в том, что травма, нанесенная ей Артуром Бенедиктовым, не опасна для жизни. По пути полицейских догнал черный джип хозяина «Лучиков» Карла Бенедиктова, который вез с собой потенциальных покупателей, чтобы показать им лагерь. Когда автомобили полицейских и Бенедиктова остановились у ворот, к ним подъехала белая «Нива», и из нее высадились Виктор Степанович вместе с супругой Тамарой Андреевной, их соседка Алла Павловна и Митрич, которым стало известно, что пропавшие дети побежали на Луковый остров; об этом им по телефону сообщила Нюра, пока ждала полицейских на дороге у насыпи.

В «Лучиках» внимание всех собравшихся привлекла старая женщина в черном балахоне, стоявшая на площади перед воротами. Она заявила, что смотритель лагеря Геннадий убит и ей известно, что его убийца – Бенедиктов Артур Романович. Женщина призналась, что вырубила Бенедиктова, ударив его по голове обломком бетона, и попросила полицейских как можно скорее надеть на него наручники, пока тот не очнулся и не удрал. Потом все услышали детские крики и помчались к реке, за исключением двух полицейских, которые остались, чтобы допросить женщину в черном.

Все это Тим узнал, когда спустя полчаса вместе со всеми собравшимися на берегу людьми отправился в обратный путь к центральным воротам и по пути пообщался с сотрудниками полиции. Он сообщил им информацию, касавшуюся дела Луковой ведьмы, которую ему удалось собрать за время своего расследования, а заодно передал им письма детей, найденные в овощехранилище, – все это время они лежали в его рюкзаке.

К тому времени, когда они подошли к воротам, над лагерем всплыла луна, огромная и красная, покрытая темными пятнами и похожая на чье-то лицо, раздувшееся от возмущения. Было еще достаточно светло, но сумерки сгущались прямо на глазах, размывая очертания зданий и силуэты людей, поэтому Тим не сразу узнал Артура Бенедиктова, который стоял на площади вместе с полицейскими и Федорой. Только услышав его голос, Тим решил к нему присмотреться и заметил браслеты наручников у него на запястьях. Для человека, пролежавшего много времени без сознания, Артур Романович неплохо держался на ногах. Однако вскоре выяснилось, что удар Федоры не прошел для него даром, он был явно не в себе: гримасничал, как блаженный, никого не узнавал, ничего не помнил, даже своего имени, и громко требовал, чтобы его отпустили, заявляя, что он очень спешит.

– Куда же вы спешите? – спросил его один из полицейских.

– Домой!

– И где ваш дом?

– На краю поля чудес, – ответил тот и, приставив к носу растопыренные ладони, покрутил ими, как Буратино.

– И кто вас там ждет? Мальвина? – ухмыляясь, пошутил полицейский.

– Нет, Василина! – возразил Артур. – Она любит васильки! – добавил он и по-собачьи высунул язык.

– Не верьте ему! – вмешалась Федора, потрясая в воздухе грязным кулаком. – Он нарочно дурачком прикидывается, чтобы в тюрьму не сесть!

– Не волнуйтесь, психиатрическая экспертиза установит, прикидывается он или нет! – заверил ее сотрудник полиции, который задавал вопросы Артуру Бенедиктову.

– Он и экспертизу вашу обманет! – возразила она. – У него талант лапшу на уши вешать, уж я-то знаю! Он кем только не притворялся: благодетелем, Луковой ведьмой, собственным братом… Уж дурачком притвориться для него – раз плюнуть!

– Разберемся! – Полицейские подхватили Бенедиктова под руки и повели к машине. – И вы, гражданочка, пройдемте с нами, – бросил ей один из них.

Поначалу Федора направилась следом за полицейскими, но вдруг свернула влево, к смотровой вышке. Они окликнули ее, но она не остановилась.

– Пойду с сыном попрощаюсь, – пояснила она на ходу.

– Погодите! Сейчас его тело опустят вниз, тогда и попрощаетесь.

– Нет, я хочу наедине с ним побыть! Умоляю, дайте мне две минуты! – с надрывом выкрикнула она, взявшись за поручни лестницы, и полицейские не стали ее останавливать.

Поднявшись наверх, Федора какое-то время стояла на площадке смотровой вышки, склонив голову и переминаясь с ноги на ногу. Наблюдая за ней, Тим слышал, как она вздыхает и всхлипывает, как скрипит под ее ногами дощатый настил. Спустя пару минут она развернулась, но вместо того, чтобы выйти на лестницу, схватилась двумя руками за вертикальные металлические опоры и взобралась на край ограждения, явно намереваясь шагнуть в пустоту. Люди, собравшиеся внизу, заметили ее, и воздух завибрировал от множества потрясенных возгласов. Несколько человек бросились к смотровой вышке. Сотрудники полиции преградили им путь и оттеснили назад. Один из них – судя по властной манере держаться, старший отряда – командным голосом произнес:

– Стойте! Не приближайтесь к ней! Вы ее спровоцируете!

Затем он повернулся лицом к вышке и, запрокинув голову, заговорил с Федорой неожиданно мягким, увещевательным тоном:

– Гражданочка, не делайте глупостей! Спускайтесь вниз, нам пора ехать!

Федора улыбнулась и вскинула руку в прощальном жесте. Теперь она держалась за опору только одной рукой, и было видно, что ей с трудом удается сохранять равновесие.

– Поезжайте без меня… – негромко произнесла она, но ее голос был отчетливо слышен в наступившей тишине.

– Почему вы не хотите ехать? – удивленно вскинув брови, спросил полицейский. – Ваша помощь нужна следствию!

– Дети меня не отпускают! – Федора рассматривала землю под вышкой, словно выбирала место для прыжка.

– Дети тоже поедут с нами! – заверил он ее.

– Нет, это другие дети, они не могут уехать отсюда, а я не могу их бросить. Моя вина, что они здесь застряли, поэтому я останусь с ними… Навсегда!

Федора вскинула голову. Седые волосы затрепетали на ветру. Ее взгляд, исполнившийся решимости, устремился вдаль, и, проследив за ним, Тим различил несколько полупрозрачных детских силуэтов, маячивших в полумраке под сосновыми ветвями. Но, конечно, это могли быть просто тени.

Вдруг какая-то женщина пробилась сквозь толпу, расталкивая всех локтями, и, приблизившись к смотровой вышке, закричала Федоре:

– Подождите! Выслушайте меня! Я приехала сюда, чтобы попросить у вас прощения!

Тим с изумлением узнал в ней свою мать. Она стояла к нему спиной, заметно похудевшая с тех пор, как он видел ее в последний раз. Светлое платье, которое обычно выгодно подчеркивало ее стройную фигуру, теперь висело на ней, как на вешалке, светлые волосы, всегда блестящие и струящиеся, выглядели тусклыми и измочаленными. Как она здесь оказалась?! И что она такое говорит?! Попросить прощения? Он не ослышался?! В горле у него мгновенно пересохло, а сердце заколотилось от дурного предчувствия. Может быть, это все-таки не она, а очень похожая на нее женщина? Тим сделал шаг вперед, не в силах поверить своим глазам, а затем сместился чуть в сторону, и его взгляду открылся знакомый профиль. Ошибки не было: перед ним стояла его мать. В тусклом лунном свете ее лицо казалось бледным и изможденным, а еще на нем отразилось странное выражение… Такой свою мать он никогда не видел: она выглядела так, словно подобно Федоре балансировала на краю парапета высоко над землей, собираясь броситься вниз.

– Ты кто? – спросила Федора, опуская на нее сердитый взгляд.

– Я – Лиза, – прозвучал голос матери, хриплый и дрожащий. – Я – одна из тех детей, которые были в лодке, перевернувшейся на реке рядом с островом в восемьдесят седьмом году.

Федора изменилась в лице и пошатнулась, одна ее нога соскользнула с парапета. Испуганный возглас прокатился по толпе, а затем раздался панический вскрик:

– Она падает, падает!

– Размечтались! – холодно отозвалась Федора, окидывая собравшихся внизу людей тяжелым взглядом. – Что вам тут, цирк?! – Ее голос был полон сарказма. Она поставила ногу обратно на край парапета – узкую и скользкую полоску металла, а затем вскинула голову и посмотрела в небо. Ее взгляд стал отрешенным, словно проник в запредельное пространство, туда, где начинается свобода от всего мирского и обыденного.

Толпа затихла, и в этой гнетущей тишине прозвучал пронзительный оклик полицейского:

– Гражданочка! Немедленно слезайте оттуда!

Федора хмуро взглянула на него и, тяжко вздохнув, ответила:

– Я подумаю, только дайте нам поговорить спокойно. – Затем она сосредоточила свое внимание на матери Тима и, вытянув шею, спросила: – Ты пришла надо мной поглумиться, что ли? Это я должна просить у тебя прощения! В чем ты можешь быть передо мной виновата?

– Вы, наверное, помните, как однажды вас напугали дети в костюмах чертей? Это произошло в овощехранилище, примерно за год до закрытия лагеря.

– Еще бы не помнить! Помню, а как же! Как раз тогда у меня рассудок и помутился. Шутка ли, как выскочат они всей оравой из овощных куч, и давай орать! А впотьмах же не видно, что они в масках… Я и решила, что они взаправду черти!

– Это я надоумила мальчишек напугать вас и подсказала им, что можно позаимствовать костюмы чертей в театральном кружке. Из-за меня вы стали Луковой ведьмой! Ведь вы же впервые надели маску Кикиморы вскоре после этого случая, не так ли?

– Так, так… – Федора задумчиво пожевала губами, словно не знала, как отреагировать на эту новость, а потом неуверенно произнесла: – Ты с больной головы на здоровую-то не перекладывай. Нет в том твоей вины, одна я во всем виновата! Бес меня попутал!

– Нет, если бы не я, все могло бы быть по-другому… – Мать Тима сокрушенно покачала головой. – Я разрушила вашу жизнь и отчасти виновата в том, что дети утонули. Лодка перевернулась из-за меня, потому что я первая запаниковала, когда вы появились на берегу в костюме Кикиморы.

– Тогда ты была маленькой девочкой, какой с тебя спрос…

– Но теперь я взрослая и хочу избавить вас от проклятия, которое нависло над вами по моей вине.

– Хочешь избавить меня от проклятия? – эхом отозвалась Федора, заметно оживляясь. Глаза ее широко распахнулись и засияли надеждой. Перебирая руками опоры, за которые цеплялась, она присела на корточки, а затем сползла с парапета внутрь смотровой кабинки. Хлопья ржавчины и облупившейся краски посыпались вниз, а затем, подхваченные ветром, закружились в воздухе и осыпались на головы собравшихся.

– А ты знаешь, как это сделать? – недоверчиво спросила Федора, облокотившись на край парапета и свесив голову.

– Нет, но я чувствую, что если вы мысленно представите, будто отдаете его мне, а я так же мысленно его приму, то все получится.

– Никогда не слышала о подобных ритуалах! – Федора задумчиво почесала подбородок.

– Спускайтесь, и мы попробуем! – настаивала мать Тима. – Может быть, после этого жизнь у вас наладится.

– Хм… Может быть, может быть…

Федора с решительным видом направилась к лестнице. Подол ее черного балахона зашуршал, подметая ступени, и этот звук был похож на шуршание змеи, ползущей по сухой траве. Ступив на землю, она зашагала к матери Тима так поспешно, что то и дело спотыкалась и подворачивала ноги на обломках бетона, валявшихся повсюду. На ее лице появилось алчное выражение, а острый взгляд, устремленный к собеседнице, зажегся недобрым огнем.

Тим, наблюдавший за происходящим, не на шутку встревожился: все это ему не нравилось, хотя он и не верил в то, что так называемое проклятие Федоры может и в самом деле перейти к его матери. Скорее всего, мать придумала эту хитрость, чтобы заставить Федору спуститься с вышки, и все же… Слишком много странного и необъяснимого произошло в последние дни, такого, что наводило на мысль о вмешательстве мистических сил. К примеру, мать откуда-то знала, во что он был одет, когда находился здесь, в лагере, а она была в больничной палате и не могла его видеть. Или взять хотя бы это ее жуткое пророчество: «Лодка перевернется снова, и погибнут еще дети». К счастью, оно исполнилось лишь отчасти и дети остались живы, да и лодка не перевернулась, а затонула, но все равно от этих случаев так и веяло мистикой. Он смотрел, как Федора приближается к его матери, и ему вдруг почудилось, что недобрый огонь в ее глазах сменился хищным блеском, и оттуда тонкой вертлявой нитью заструилась темная дымка, а затем поплыла по воздуху в направлении того места, где стояла его мать.

Вполне возможно, что всему виной были сумерки, в которых все казалось слегка расплывчатым и подвижным, и Тиму просто почудилось, но он не мог допустить, чтобы эта дымка, пусть и почудившаяся, коснулась его матери.

Тим двинулся наперерез старухе и, оказавшись между ней и матерью, увидел, как дымка вильнула в сторону и исчезла в вечернем сумраке.

– Сынок! – воскликнула мать. Ее голос прозвучал звонко и радостно.

– Мама… – Обернувшись, Тим раскрыл объятия, и она тотчас бросилась в них, словно маленькая девочка, ищущая защиты. На миг он увидел ее такой, какой она выглядела на своих детских фотографиях в семейном альбоме: озорной, похожей на лисичку девочкой Лизой с хитрым взглядом и задорной улыбкой.

Обняв мать, Тим с облегчением понял, что наконец-то все закончилось. Этот счастливый момент, переполнивший его тихой светлой радостью, продлился недолго, ровно до тех пор, пока он не увидел Нюру, стоявшую чуть поодаль и украдкой наблюдавшую за ним. Наткнувшись на ее взгляд, он почувствовал, что увяз, как сбившийся с тропинки путник, угодивший в гиблое болото и провалившийся сразу по самую шею. «А ведь ничего еще не закончилось!» – с тревогой подумал он, глядя, как Нюра отступает в тень, и ему показалось, что вокруг нее вьется темная дымка.