Солнце клонилось к закату, окрашивая небо в багровые тона; его нижний край уже окунулся в хвойную пучину соснового леса, занимавшего почти все свободное пространство острова. Ветер свистел в щелях обветшалых корпусов, хлопал пустыми оконными рамами, колотил по стенам трухлявыми водосточными трубами, и казалось, что все призраки, обитавшие здесь, в одночасье взбунтовались и вознамерились разнести лагерь в щепки, словно им передалась ярость, исходившая от ведьм, метавшихся между зданиями подобно подбитым воронам.

Тим наблюдал за ведьмами со смотровой вышки и по мере того как шок постепенно проходил, он осознавал, что все-таки они ему не кажутся. Вскоре он окончательно убедился в этом, когда одна из них, та, что убегала, вдруг разразилась гневной тирадой. Обернувшись к своей преследовательнице, она проревела неожиданно низким, сиплым из-за одышки голосом:

– Отвали, дура! Не трожь меня! Тебе же хуже будет!

Этот крик вывел Тима из ступора, разрушив ощущение иллюзорности происходящего. Он заморгал, словно очнувшись от забытья, а затем спохватился:

– Да что же я стою тут столбом?!

Спустя секунду он уже мчался вниз, топая по ступеням лестницы так, что сотрясалась вся смотровая вышка, и старался не выпускать из виду старух. Одна из них, та, что спасалась бегством, внезапно остановилась и, развернувшись, точным пинком выбила из рук своей противницы бетонную «дубину», а затем, вцепившись в ее веревочные волосы, стянула с нее парик вместе с маской, обнажив ее узкое морщинистое лицо, в котором не оказалось ничего мистического и зловещего – это было обычное лицо пожилой женщины лет семидесяти, разве что очень изможденное и такое бледное, словно его никогда не касались солнечные лучи. Женщина, лишившаяся маски, тонко взвизгнула и, подобно рассвирепевшей кошке, прыгнула на свою обидчицу, раздирая на ней одежду. Та, потеряв равновесие, опрокинулась навзничь, увлекая ее за собой, и обе покатились по земле рычаще-визжащим комом, за которым тянулся след из оторванных лоскутов и ниток.

Подоспевший Тим отчаянно пытался вклиниться между клубящимися балахонами, уворачиваясь от мелькавших в воздухе рук и ног. Наконец одна из дерущихся, та, что оставалась в маске, прижала другую к земле и принялась душить ее. Женщина захрипела, закатывая глаза, ее бледное лицо мгновенно побагровело и раздулось. Тим бросился на душительницу, пытаясь столкнуть ее с жертвы, и ему это удалось, но в следующий миг он сам оказался лежащим на спине, а руки душительницы, довольно большие и сильные, сомкнулись теперь на его шее. Лицо, скрытое под маской Кикиморы, нависло над ним, из прорези для рта вырывалось тяжелое сиплое дыхание.

Тим боролся, как мог, – отталкивал от себя душительницу, колотил ее по лицу и плечам, но ее жесткие пальцы сжимались все сильнее, и перед глазами у него все поплыло. Он почувствовал, что теряет сознание, и понял, что ему осталось недолго. Собравшись с силами, он вцепился в нижний край маски, оттянул его и заглянул под резиновую личину, чтобы перед смертью увидеть лицо той, что с каждой секундой выдавливала из него жизнь. Он почти не удивился, когда из-под маски показалась рыжая с проседью борода, обрамлявшая знакомое круглое лицо с носом картофелеобразной формы.

«Бенедиктов!» – полыхнуло в голове Тима. В следующий миг багровая пелена скрыла от него весь мир, но ненадолго: внезапно воздух ворвался в его легкие живительным потоком, а тяжесть чужого тела, давившая на него сверху, исчезла. Пелена рассеялась, и в поле его зрения оказалась одна из «старух» – женщина, гонявшаяся за переодетым Бенедиктовым с бетонной «дубиной». Ее тяжеловесное оружие и сейчас было при ней, она сжимала его в трясущихся руках, да и сама вся тряслась – то ли от шока, то ли от упадка сил, вызванного борьбой с неравным противником. Судя по всему, она наконец-то огрела «дубиной» Бенедиктова, иначе Тим бы уже расстался с жизнью. Оглядевшись, он нашел подтверждение своей догадке: поверженный Бенедиктов, скрючившийся и похожий на пыльный мешок, валялся неподалеку и не двигался. Тим с удивлением отметил отсутствие бородавки на его лице. «Так это Артур, а не Карл! Вот так сюрприз!» – подумал он, недоумевая, отчего тому взбрело в голову выряжаться в костюм Кикиморы и почему за ним гналась женщина в таком же костюме, которая, вероятно, была Федорой. А главное, где Бенедиктов раздобыл второй костюм? Ведь эта вещь не из тех, которые можно запросто купить в магазине! Поразмыслив, Тим вспомнил слова отца о том, что взамен пропавшего костюма Кикиморы вожатая привезла из города другой, точно такой же. Значит, костюмов было два. Видимо, после закрытия «Лучиков» театральный реквизит не вывезли, и Бенедиктов мог найти этот костюм в гримерке актерского кружка. Но зачем он ему понадобился? Тиму очень хотелось бы спросить об этом у Артура Романовича, вот только он сомневался, что тот еще способен что-то сказать. Бенедиктов по-прежнему лежал на траве, и даже его поза не изменилась; из ссадины на лбу сочилась кровь. Удивительно, что такой немолодой тщедушной женщине, какой была Федора, удалось обратить его в бегство, а потом и свалить с ног.

Федора с ненавистью плюнула в сторону Бенедиктова и, продолжая держать свое бетонное оружие в опущенных руках, повернулась к Тиму. Ее черные блестящие глаза смотрели настороженно, но без злобы; похоже, удара «дубиной» ему можно было не опасаться. Он приподнялся на локте, изучая ее лицо. Эта женщина напоминала ему состарившуюся копию Аллы Павловны.

– Вы ведь Федора Семеновна? – хрипло выдавил Тим, потирая саднящую шею.

– Ну да… – неохотно призналась она и спросила, хмуря широкие седые брови: – Чего ты влез-то?! Суешь свой нос, куда не просят!

– Так ведь он мог вас убить! – возразил Тим, стараясь говорить негромко и вежливо, поскольку помнил, что имеет дело с сумасшедшей. Однако ему не удалось скрыть неприязнь, прозвучавшую в его голосе: уж слишком много погубленных жизней было на совести этой женщины.

– Меня не так-то просто убить, как кажется! – Федора рассмеялась, и ее глаза диковато сверкнули. – А вообще, терять-то мне нечего! Теперь меня ждет или тюрьма, или «дурка». Я предпочла бы смерть.

Тиму сделалось не по себе под ее безумным взглядом, и вновь закралась мысль о том, что она не совсем обычная женщина. Что-то в ней было такое… нечеловеческое. Он вспомнил, что где-то слышал версию о том, будто причина сумасшествия кроется не в физиологических нарушениях, а в одержимости бесами, и был склонен считать, что подобная версия не лишена оснований.

– Почему же вы на него напали? – осторожно поинтересовался Тим, хотя и понимал, что нелепо спрашивать об этом преступницу, на чьем счету огромное количество жертв, ведь это примерно то же самое, что задаваться вопросом, почему бешеная собака кидается на всех, кого видит. Вероятно, у Федоры не было веских причин нападать на Бенедиктова. Однако ее ответ его удивил, причем настолько, что у него отвисла челюсть.

– Артур сделал меня пешкой в своей игре, и давно пора было положить этому конец, но я не осмеливалась, все тянула, думала, что ему надоест и он сам угомонится… А надо было раньше его пристукнуть, тогда Генка жив бы остался!

– Генка?! – Тим, разглядывавший Артура Романовича в надежде выявить у него признаки жизни, вскинул на Федору ошеломленный взгляд. – Это который смотритель?!

– Смотритель, – подтвердила Федора.

– А кем он вам приходится… то есть… приходился?

Федора вдруг выронила «дубину», утерла нос тыльной стороной ладони, размазав грязь по лицу, и слезливо произнесла:

– Сынок он мой… Кровиночка…

– Сынок?! – выдохнул совершенно обескураженный Тим. – Так он же… кажется, он считал вас Луковой ведьмой, о которой в поселке давно ходят слухи. Вы ведь в курсе, что вас так прозвали? Он боялся Луковой ведьмы, как огня, и меня предостерегал, говорил, чтобы я после заката из сторожки не выходил.

– Генка притворялся ради меня, подыгрывал мне по моей просьбе, поддерживал легенду. Если бы не он, меня давно бы нашли, а я, знаешь ли, страсть как боюсь людского гнева. Смерти не боюсь, тюрьмы не боюсь, и даже «дурка» пугает меня меньше, чем ненависть людей, которые считают меня повинной во многих смертях. Вот и ты на меня смотришь с ненавистью, а ведь я ни в чем не виновата… – Федора запнулась и добавила после короткой паузы: – Почти ни в чем.

– Кто же тогда виноват? Ведь здесь столько людей погибло!

– Артур все это вытворял! Эта жадная свинья за копейку удавится! Хотел у брата задарма остров забрать, вот и придумал весь этот спектакль длиною в тридцать лет! Конечно, он не знал, что все так затянется. И я не знала. Мне, знаешь ли, хреново жилось в «дурке», а уйти было некуда. В поселке мне бы житья не дали, снова бы в «дурку» упекли, а дети мои были еще маленькие и росли в детдоме. В общем, безнадега полная! И тут в один прекрасный день Артур на горизонте нарисовался, заявился прямо ко мне в интернат. Я тогда его впервые увидела, и он мне не понравился: сразу было ясно, что это еще тот тертый калач. Но мне стало любопытно, что ему от меня надо, и я его выслушала. Оказалось, ему все было известно о моих проделках в лагере, когда я там в костюме Кикиморы разгуливала и детей пугала. Уж не знаю, как он это раскопал и зачем решил мне рассказать – может, припугнуть хотел, чтобы я сговорчивее была. После этого он мне сделку предложил. «Давай, – говорит, – ты Луковой ведьмой побудешь, тем более что опыт в этом деле у тебя имеется. Народ на острове малость попугаешь, а я тебе за это квартирку в городе куплю. Хоромы не обещаю, но там тебе уж точно будет лучше, чем в палате интерната. Уедешь и заживешь по-человечески. Я тебе и деньжат на жизнь подкидывать буду». Сказочное предложение, не правда ли? – Взгляд Федоры затуманился, а на лице появилось благостное выражение, словно она мысленно погрузилась в свою несбывшуюся мечту. С минуту она стояла так, слегка пошатываясь, а потом опустилась на траву, подтянула к себе ноги и, отвернувшись в сторону, уперлась острым подбородком в плечо. Тим подумал бы, что она впала в дрему, если бы не мелкая дрожь, сотрясавшая ее худое угловатое тело. Вероятно, Федора плакала, но не хотела, чтобы он видел ее слезы. Наконец, она отерла лицо ладонями, оставив на нем еще несколько грязных полос вдобавок к уже имевшимся, и вновь заговорила: – Этот мерзавец ничего мне не дал, еще и последнее отнял! Он меня живьем схоронил, я теперь покойницей числюсь, понимаешь? Ни пенсии, ни паспорта, ни имени! Нет больше Федоры, есть Луковая ведьма, душегубка, которая кучу народа на тот свет отправила. Вот и маюсь я тут, как в заточении, вроде бы и не пленница, а никуда не денешься.

– Почему же? Могли бы в полицию обратиться, – подал голос Тим.

Федора подняла голову и широко ухмыльнулась.

– Кто бы мне поверил, сумасшедшей?! Если бы начали разбираться и личность мою установили, то и диагноз мой стал бы известен. И потом, Артур бы выкрутился, он из той породы людей, которые, как гуси, всегда из воды сухими выходят. Чего бы я добилась? Угодила бы за решетку, однозначно! А так хоть на свободе. Я по лесу люблю гулять… – Она уставилась вдаль, на сосны, шумевшие на ветру, помолчала немного, перевела взгляд на Бенедиктова, так и лежавшего на земле без движения, и проговорила изменившимся, скрипучим голосом, в котором клокотала холодная ярость: – Мне давно надо было Артура пришибить! Говорят, что лучше поздно, чем никогда, но это не так… Ведь столько людей остались бы живы, и Гена мой тоже… Но я не осмеливалась… Откуда мне было знать, что Артур так далеко зайдет?! Уговор-то был народ пугать, ну я и пугала. Надевала костюм и маску и бродила по лагерю по ночам и в сумерках. Народ пугался, но не настолько, чтобы с острова бежать, и Артур попросил меня устроить поджог. Я отказалась, и мы поссорились. Он заявил, что никакой квартиры мне не видать, раз я условия нашего договора не выполняю. А не было ведь таких условий! Устраивать поджоги я не подписывалась! В общем, с того момента наше сотрудничество прекратилось, я стала от него прятаться, и он сам взялся за дело, даже костюм такой же нашел. Ох и развернул он тут деятельность! Поджигал стройматериалы, портил инструмент и технику, подпиливал строительные леса и сам же распространял слухи о том, что все эти случаи – козни Луковой ведьмы, а чтобы ни у кого сомнений не возникло, он разбрасывал лук там, где что-нибудь случалось. Потом и убивать начал. Подкарауливал строителей поодиночке и лупил молотком по башке, еще и луковицу в рот запихивал – ведьмину метку, значит, оставлял. В общем, разбежались строители, и стройка заглохла. Артур все надеялся, что брат задешево ему остров продаст, а тот не соглашался, стоял на своей цене, и покупатели вроде бы находились, но до покупки дело так ни разу и не дошло: каждый раз перед сделкой здесь убийства случались – то туристы забредут ненароком, и потом их трупы с луковицей во рту находят, то смотрителя мертвым обнаружат, и тоже с луковой отметкой. В общем, так никто и не купил остров до сих пор, а сегодня, вот, покупатели должны были подъехать, Гена мне говорил… – Федора всхлипнула, и голос ее задрожал, но, сделав над собой усилие, она продолжила: – Гена знал, что Артур – убийца, но тоже молчал. Ему деньги были нужны, понимаешь? Артур ему приплачивал, чтобы он глаза на все закрывал. Почему, думаешь, он тут дольше всех продержался? Говорила я ему, что нельзя Артуру доверять! Чуяло мое сердце… Гена слишком много знал, вот Артур и убрал ненужного свидетеля.

Услышав это, Тим понял, почему Геннадий подпустил к себе убийцу так близко и не пытался бороться: он хорошо знал его и не почувствовал опасности.

– Странно, что Артур и вас не убил, – заметил Тим и подумал, что образ жестокого и беспощадного убийцы, созданный Федорой, плохо вяжется с Бенедиктовым, удиравшим от нее со всех ног. Он намекнул ей на это: – Мне показалось, что он вас боялся.

Федора злорадно рассмеялась, и ее смех напоминал карканье раненой вороны.

– Правильно делал, что боялся! – сказала она, и Тим ощутил холодок, пробежавший по спине. Вновь в ее взгляде мелькнуло нечто темное, пугающее, но в следующий миг оно исчезло, и когда Федора заговорила, ее голос звучал не злобно, а тоскливо. – Я застала его врасплох, вот он и побежал от меня. Не ожидал, видимо, что я на него с каменюкой наброшусь. А вообще, он давно бы меня убил, думаю, если бы я не пряталась в укромном месте, куда он не мог добраться.

– Не в это ли место ведет тайный лаз в отсеке для овощей? – спросил Тим, и Федора удивленно хмыкнула:

– Ты смотри, какой глазастый! Нашел, значит? А мне казалось, что люк совсем неприметный…

– Так и есть, неприметный! Я случайно его обнаружил, когда телефон уронил. По стуку догадался, что под полом пустота, а иначе ни за что бы не нашел.

– Не зря я, значит, ручку от крышки отвинтила! Этот лаз я впервые увидела, когда еще поварихой в лагере работала, и подумала тогда: кому взбрело в голову устраивать погреб в таком неудобном месте? Да и зачем он мог понадобиться, если овощехранилище и так находится ниже уровня земли? Позже я узнала, что это тайник, который устроила кладовщица, сговорившись со сторожем, чтобы продукты воровать. Говорят, она их списывала как испорченные и туда складывала, а сторож потом вывозил и реализовывал. Из тайника ведет тоннель, и у него два выхода: один – в подполье сторожки, другой – за забор. Видать, это дело было у них на поток поставлено. В тайнике до сих пор ящики с консервами штабелями стоят. Ох и жадная была кладовщица!

– Та самая кладовщица, которая умерла от инфаркта после того, как столкнулась в овощехранилище с Луковой ведьмой? – уточнил Тим.

Федора заерзала, потерлась острым подбородком о плечо, почесала грязную щеку и, обхватив руками колени, поежилась, словно мерзла. Она явно тянула с ответом, словно ей было неловко об этом говорить, но спустя пару минут все же произнесла:

– Вот кладовщицу и сторожа мне совсем не жалко, из-за них я ничуть не раскаиваюсь!

– Это вы… их убили? – тихо выдохнул Тим, понимая, что такой вопрос может разозлить Федору, но она и бровью не повела, словно у нее спросили о погоде, а ее ответ прозвучал вполне искренне, хотя и неожиданно:

– Я никого не убивала, они сами со страху померли.

– И сторож? Говорят, его нашли с луковицей во рту. Не сам же он себе ее засунул?

– Сам! Я его и пальцем не трогала! – Федора возмущенно сверкнула глазами. – Я лишь сказала: «Жри лук, или сдохнешь!», и он жрал. В это время я стояла снаружи, за окном, а он был в сторожке.

– И откуда же у него взялся лук?

– Имелся запас на кухне. Он принес оттуда ведро лука, уселся на стул перед окном и трескал луковицы одну за другой, пока не окочурился. Забавный был дядька, я таких трусливых идиотов никогда в своей жизни не встречала! – Федора рассмеялась, и Тима едва не перекосило от неприязни к ней из-за такого циничного отношения к умершему человеку, но он напомнил себе, что она лечилась в психбольнице и жила в интернате для душевнобольных, а здоровые люди туда не попадают (по крайней мере, не должны попадать).

– Как же вам удалось уйти, не оставив следов? – спросил он. – Участковый, который тогда принимал участие в расследовании смерти сторожа, рассказал, что следы вели только к сторожке.

– Так через подземный ход и ушла, прямиком в тайник кладовщицы. Я знала, что будут искать по следам, ведь в лагере, кроме меня и сторожа, больше никого не было, и как назло, выпал снег. Пришлось влезть на дерево, которое росло прямо у сторожки, оттуда я перелезла на крышу, с нее – на забор, и по нему перебралась к тому месту, где был потайной ход, они его замаскировали мусорным баком без днища.

– Ловко! – Тим сделал вид, что закашлялся, чтобы скрыть приступ смеха, вызванный рассказом Федоры. Он с трудом представлял себе ее лазающей по деревьям, крышам и заборам.

– Зря смеешься! – нахмурилась она (заметила все-таки). – Тогда мне чуть за тридцать было: и сил, и ловкости хватало. Это потом, в психбольнице и в интернате, мне основательно здоровье подпортили: за семь лет я в дряхлую старуху превратилась! Ведь семь, я же правильно посчитала? В стационар меня положили в восемьдесят восьмом, а из интерната Артур увез в девяносто пятом. Ну точно, семь лет! И с тех пор я тут обитаю, почти половина жизни моей в этом лагере прошла…

– Поразительно, что вы столько лет прожили в подпольных условиях! – Тим на всякий случай поспешил сменить тему. – Чем же вы питались? Неужели старыми консервами?

– Сначала Артур меня продуктами обеспечивал, а потом, как я в подполье ушла, первое время консервы выручали. Они, хоть и старые, но отлично сохранились в тайнике. Тяжко было, конечно, и однажды я решилась выбраться в поселок, к дому своему сходить, в окна поглядеть, – без маски и костюма, конечно же, но под покровом ночи, чтобы людям на глаза не попасться. Я ведь знала, что Алла в моем доме поселилась, ей к тому времени уж третий десяток пошел.

– Как же вы это выяснили? – Тим оживился, надеясь вскоре узнать, каким образом в этом деле замешана Нюра. Он был уверен, что она приходила в «Лучики» вовсе не за травами, и выжидал удобный момент, чтобы спросить об этом Федору.

– Артур, после того, как забрал меня из интерната, по моей просьбе навел справки обо всех моих детках. Это единственное доброе дело, которое он для меня сделал, и только поэтому я до сих пор еще жива. Детей у меня трое. Алла самая старшая, росла в детдоме до совершеннолетия, а вторую дочь и сына Геночку усыновили. Они оказались в разных семьях, и связаться с ними у меня возможности не было. А на Аллу не было надежды, потому что в детдом она попала в том возрасте, когда уже могла понимать, что родители ее бросили. Я опасалась, что получу от Аллы от ворот поворот, но все же рискнула и постучала в окно. Она сжалилась надо мной, когда узнала о моем бедственном положении, предложила остаться, но я отказалась: совесть мне не позволила, да и по глазам ее я видела, что мое появление ей не в радость. Единственное, о чем я ее попросила – дать мне немного еды и пару теплых одеял. Она обещала приходить ко мне в «Лучики», приносить продукты, но пришла всего пару раз. Зато она разыскала Гену, и он стал меня навещать, а вскоре смотрителем в лагерь устроился. Это был настоящий подарок судьбы! Гена хорошо ко мне относился, не то что Алла. Он не знал, что я добровольно его в детдом сдала. Алла сказала ему, что у меня отняли детей из-за моего диагноза – это, я думаю, она не меня пожалела, а Гену.

– Почему же Геннадий не забрал вас отсюда? Помню, он говорил, что у него есть квартира в городе.

– Не все это так просто, знаешь ли! – Федора вдруг разозлилась. – Думаешь, легко мне стать обузой детям, которых я когда-то бросила?! Я хоть и сволочная баба, а совесть у меня все же есть. И вообще… – Она вдруг понизила голос, словно боялась, что их подслушивают. – Здесь тоже есть дети, перед которыми я в долгу, и они меня не отпустят. Они мертвые. Призраки. Не веришь?! – Ее лицо исказилось в обиженной гримасе, глаза сузились, превратившись в узкие щелочки, а взгляд стал вызывающим и колючим.

Тим поспешил ее разубедить:

– Почему же не верю? Верю! Недавно я тоже видел призраков в одном из корпусов: девочку с большой родинкой на щеке и белобрысого вихрастого мальчишку.

– Они! – удовлетворенно кивнула Федора. – Но есть и другие, их много. Бывает, придут всей толпой, и с ними вожатая и моторист, встанут и пялятся на меня такими страшными глазами, что я готова сквозь землю провалиться. Но от них нигде не спрячешься. Думаю, они меня и под землей, и на том свете достанут! Я чувствую, что должна у них прощение вымолить, пока еще жива, потом поздно будет: в загробном мире уже ничего не отмолишь. Да только одними мольбами от них не отделаешься. Они приходят снова и снова, а порой кричать начинают, как тогда, на реке, когда лодка перевернулась. От их криков мне совсем худо делается, прямо душа в клочья!.. Однажды я поняла, что им от меня было нужно: они ждали моих слез! А как дождались, сразу улыбаться начали. Может, им легче становится, когда я страдаю? Вдруг слезами я смогу выплакать свою вину? Но если и так, то слез для этого понадобится целое море, ведь вина моя очень большая. Иногда они приходят, а я ни слезинки из себя выдавить не могу. В таких случаях мне лук хорошо помогает, от него слезы ручьями текут. Это, конечно, тоже пытка, но все же не настолько мучительная, как слушать крики детей. Они и сейчас кричат, слышите?

Тим затаил дыхание, прислушиваясь к окружающим звукам.

– Это чайки, – произнес он спустя мгновение. – А еще кажется, будто где-то сирена воет.

– Нет, ты внимательно слушай! – не унималась Федора. – Говорю тебе, дети кричат! Я их ни с кем не перепутаю, наслушалась за долгие годы!

– Вероятно, слышать их можете только вы, – предположил Тим, глядя на нее с сочувствием, и вдруг до его слуха донеслось отчетливое: «Помогите»!