– Что значит «подевались куда-то»? Откуда подевались? – опешил Тим.

– Да с детской площадки! – Митрич махнул рукой в неопределенном направлении, судя по всему, подразумевая турбазу «Лукоречье». – Утром Алла пришла к нам со своей чумазой бандой, а потом и Нюра подоспела. Она иногда помогает ей выгуливать сорванцов, они же непоседливые, за ними глаз да глаз нужен! Ну так вот, как только дети раззадорились, прибежала Тамара Андреевна с криком «Пожар!». Кто-то из соседей сообщил ей по телефону, что дом Аллы и Нюры горит. Они хотели втроем туда бежать, а я говорю: «И детей тогда забирайте! Мне за ними смотреть некогда!» – Митрич вдруг осекся и начал оправдываться: – Нет, я, конечно, все понимаю, пожар – дело серьезное, но у меня своя работа, я же не нянька! В общем, Алла попросила Нюру остаться на детской площадке, а сама на пожар понеслась, и Тамара Андреевна с ней: у них же дома рядом стоят, огонь может мигом перекинуться, нужно следить.

Тим, увлекшийся рассказом Митрича, едва не выронил из рук рюкзак, который Фифа усердно раздирала изнутри когтями. Он поднял его повыше и прижал к себе. Митрич наконец заметил, что с рюкзаком Тима творится неладное, и поинтересовался:

– Что там у тебя?

– Кошка Нюры. Поймал ее на остановке, еще удивился: откуда ей здесь взяться? А она, получается, удрала из горящего дома. Повезло ей, что нашла лазейку!

– Не-е, это она, видать, просто удрала. Может, Алла в суете случайно ее выпустила. Дом-то, как выяснилось, почти не пострадал. Загорелась поленница на заднем дворе, а на доме только завалинка слегка занялась, вовремя успели потушить. Но поленница дотла сгорела, весь запас дров на зиму уничтожен! Говорил я им, не складывайте поленья вдоль забора! Забор-то редкий, из штакетника, любой прохожий может окурок бросить, и пиши пропало. Я сам хотел переложить поленницу в другое место, ну хотя бы к забору с соседями: все ж не рядом с дорогой. Но ведь Алла не позволила! Упрямая, как коза! Даже не знаю, свататься к ней или нет. Женщина она, конечно, хорошая, хозяйственная, давно я на нее засматриваюсь, но как представлю ее своей женой, аж оторопь берет!

– Так, значит, дом не сгорел? – перебил Митрича Тим, стремясь вернуть его к прежней теме разговора, с которой тот неожиданно переключился на обсуждение Аллы и, судя по апломбу, обозначившемуся в его голосе, собирался еще долго продолжать в том же духе.

Митрич отрицательно помотал головой:

– Алла, когда назад вернулась, сказала, что ничего кроме поленницы, не пострадало, а Тамара Андреевна сообщила, что узнала от соседей, будто рядом с домом Аллы проходила старуха в черном, как раз с той стороны, где поленница была. Потом люди там лук рассыпанный заметили и заподозрили, уж не козни ли это Луковой ведьмы. Алла стала спорить, мол, лук они с Нюрой сами рассыпали для просушки, а людям мало, что только поленница сгорела, им хочется жути нагнать, чтобы было о чем судачить. Такая вот она, наша Алла, умнее всех себя считает! – Митрич хмыкнул, многозначительно закатив глаза, и продолжил: – Но, может, отчасти она и права: мало ли какая-то старуха вырядилась в черное, это ж не повод ее в ведьмы записывать. Да и никогда такого не бывало, чтобы Луковая ведьма безобразничала в поселке. Все беды, к которым она свою костлявую руку приложила, случались на острове. Если не лезть в ее угодья, то и опасаться нечего, всем это давно известно! В общем, с пожаром все обошлось. Отделались, стало быть, легким испугом. Но не успел я дух перевести, как новая беда приключилась! Оказалось, что пропали шестеро пацанят и Нюра. Ума не приложу, куда они подевались! Вроде бы все время были на виду, и вдруг как в воду канули! Алла первой хватилась: почему, говорит, на детской площадке детей так мало, было шестнадцать человек, осталось десять, и Нюры нигде не видно? А потом давай меня пытать, куда они ушли. Ну а у меня своих дел полно, зачем бы мне следить за ними?! К тому же хозяин меня позвал, поручил одну компанию приструнить, которая до того расшумелась, что к нему целая делегация туристов с жалобой пришла; поэтому мне пришлось отлучиться ненадолго. А когда я на свой пост вернулся, то и внимания не обратил, здесь ли еще Нюра и все ли дети на месте. Алла давай Нюре звонить, а та не отвечает, ну она и ударилась в панику. Всех, кого могла, обзвонила – никто не видел Нюру с детьми. Теперь, стало быть, весь поселок на ушах стоит, включая полицию! И я, вот, мечусь, весь в мыле уже, а сердце-то не железное, как бы удар не хватил! Ты подумай хорошенько, Тимофей: может, видел где-нибудь детдомовских беглецов да внимания не обратил?

– Думаете, они сбежали?

– А как же! Для них это обычное дело, особенно для этих шестерых. Вон, Алла, вечно за ними гоняется. Наверное, и Нюра бросилась их ловить, да только если Аллу они хоть чуток побаиваются, то Нюра для них вообще не авторитет!

– А на Луковом острове их тоже искали? – спросил Тим. Ему вдруг вспомнились слова матери, сказанные во время их последнего разговора:

«Лодка перевернется снова, и погибнут еще дети».

Митрич кивнул:

– Из полиции звонили смотрителю в «Лучики», и тот уверяет, что по насыпи к острову никто не проходил. По его словам, он с самого утра сидит на вышке, следит за насыпью, потому что ждет каких-то гостей. Говорит, что сразу заметил бы посторонних. А иначе как по насыпи детям на остров не попасть, разве что на лодке, но где ж они ее возьмут? Выходит, что нет смысла там искать!

– Понятно… – произнес Тим, и у него возникло ощущение, что искать надо именно там.

В этот момент ткань рюкзака затрещала, разрываясь под напором кошачьих когтей, и из образовавшейся дыры в рюкзаке показалась мордочка Фифы. Тим накрыл ее ладонью, заставляя спрятаться обратно. Митрич неодобрительно цокнул языком:

– Ты бы отпустил животину – вон как на волю рвется!

– Нельзя: потеряется! Вот объявится Нюра, тогда и отдам ей.

– Что-то долго она не объявляется. Тревожно мне… – протянул Митрич, почесывая затылок, а затем хлопнул Тима по плечу. – Ладно, бывай! Побегу я к себе на базу, узнаю, может, новости какие-то появились, пока мы тут с тобой языками чешем.

И он зашагал в сторону въезда в «Лукоречье», видневшегося за остановкой. Тим смотрел ему вслед, осмысливая полученную от него информацию и чувствуя, как в душе стремительно растет беспокойство от осознания, что с исчезновением Нюры и детей не все так просто. Он опасался, что опоздал. Ему казалось маловероятным, что дети просто куда-то убежали. Да, они сбегали и раньше, но при этом держали курс на детскую площадку в «Лукоречье». Куда же им вздумалось сбежать оттуда? Какое место могло привлечь их настолько, что они решили покинуть современный игровой комплекс, обычно являвшийся главной целью их побега? Как Тим ни старался, он не мог найти ни одного подходящего ответа на этот вопрос. А еще его тревожило упоминание Митрича о том, что Луковую ведьму якобы видели в поселке, хотя тот сам признал справедливыми доводы Аллы, посчитавшей это досужими вымыслами. Однако Тим полагал, что Луковую ведьму нельзя сбрасывать со счетов, она вполне может быть причастна как к пожару, так и к исчезновению детей. Вероятно, и Карл Романович во всем этом как-то замешан, если, конечно, рассказ Люси не плод ее больного разума, а узнавание ею Кавалера-кондитера на фотографии в телефоне Тима не притворство.

Вдобавок ко всему Тим волновался, что от отца до сих пор нет звонка. Вновь набрав его номер, он услышал ту же дежурную фразу, что и в прошлый раз: «Абонент вне зоны действия сети». Звонить матери смысла не было, ведь, по словам отца, ей не разрешали пользоваться телефоном, но Тим тем не менее попытался, и конечно же, безрезультатно.

Внезапно вокруг стало очень многолюдно. Оглядевшись, Тим увидел, как из подъехавшего к остановке автобуса валит народ. Людской поток разбивался надвое, обтекая его, стоявшего посреди тротуара; большинство пассажиров были с сумками и рюкзаками – вероятно, прибыла очередная партия туристов из города. Вдруг какой-то человек прошел слишком близко от Тима и зацепил его своим непомерно большим баулом, едва не сбив с ног. Пытаясь сохранить равновесие, Тим на мгновение выпустил из рук рюкзак, а когда подхватил его у самой земли, Фифы внутри уже не было – серая бестия вырвалась из прорехи, которую к этому времени разодрала еще больше, и была такова.

Тим бросился вдогонку, расталкивая людей и пытаясь не упускать Фифу из виду, но та стремительно удалялась, и вскоре он ее потерял, однако успел заметить, что направлялась она в сторону «Лукоречья».

Добравшись до ворот турбазы, Тим вновь увидел Фифу, мелькавшую вдали среди сосен; правда, сначала он принял ее за белку в серебристо-серой зимней окраске. Она бежала уже не так быстро, держась в отдалении от туристических домиков и беседок, и время от времени останавливалась, обнюхивая землю и потягивая носом воздух, словно собака-ищейка, идущая по следу. У Тима мелькнула мысль, что Фифа ищет свою хозяйку и, возможно, приведет его к ней. Он где-то слышал о феноменальном случае, когда кошка после долгой разлуки отыскала своих владельцев, переехавших на новое место жительства. По мнению Тима, причины такого кошачьего успеха заключались не в тонком обонянии, а в неких мистических способностях, ведь владельцы кошки переехали не на соседнюю улицу, а в другой район города, и они не оставляли следов, поскольку воспользовались транспортом. Этот случай на памяти Тима был самым невероятным, но не единственным, где коты или кошки так или иначе проявляли себя таким образом, что их поведение не поддавалось рациональному объяснению: к примеру, они могли реагировать на пустое пространство так, словно там кто-то был, излечивали хозяев от страшных болячек, заранее чуяли всевозможные природные катаклизмы, намекая на них своим беспокойным поведением, и многое другое.

Может быть, и Фифа обладала мистическим даром, позволявшим ей видеть то, что находилось далеко за пределами ее поля зрения? Тим очень хотел бы на это надеяться и продолжал преследовать серую беглянку. Вскоре он уже почти не сомневался в том, что кошка приведет его к Нюре: на глаза ему стали попадаться следы, похожие на отпечатки ее туфель. Сердце его забилось чаще. В голове проносились разные сценарии, от самых оптимистичных до трагичных, но Тим старался гнать прочь мрачные мысли, сосредотачиваясь на своей главной цели – найти Нюру. Сейчас он не мог позволить себе погрузиться в свои эмоции.

Вскоре Фифа свернула к обрывистому берегу, проворно спустилась по знакомой Тиму тропинке со ступеньками-дощечками и засеменила вдоль реки, устремившись к ивовым зарослям. Тим направился следом и успел приметить место в гуще ветвей, куда она нырнула, прежде чем скрылась из виду.

Долго продираться сквозь заросли ему не пришлось, раздвинув ветви, он сразу увидел Нюру. Она лежала на земле, усыпанной узкими ивовыми листьями, белая и безжизненная, как панночка из фильма «Вий». Ее растрепанные косички блестели на солнце, напоминая растоптанные пшеничные колосья, а рот закрывала луковица.

Такой Тим увидел Нюру в своем последнем сне. Хотелось бы ему снова проснуться, чтобы жуткая картина рассеялась и забылась, но на этот раз все было по-настоящему, несмотря на то, что он чувствовал себя так, словно вернулся в тот сон. Он не мог заставить себя приблизиться к ней, а тем более прикоснуться, опасаясь, что она окажется мертва. Оставаться в неведении было куда легче, чем узнать страшную правду, но Тим понимал, что неведение не может длиться вечно. Склонившись над ней, он дрожащей рукой взялся за луковицу и вытащил из ее рта – так же, как сделал во сне. Следующий момент сна тоже повторился: Нюра открыла глаза, и Тим отшатнулся, увидев в них черную бездну с дьявольскими огнями, пляшущими в глубине. Он моргнул, и глаза Нюры стали обычными: морок исчез.

– Ты-ы?!– выдохнула Нюра едва слышно, но очень злобно, и обхватила руками свою голову, словно опасалась, что та развалится на части. – Так это был ты?!

Тим непонимающе заморгал и хотел было спросить, что она имеет в виду, но в этот момент на ее лице отразился ужас, и она хрипло выкрикнула, глядя округлившимися глазами куда-то за спину Тима:

– Берегись! Она сзади!

Тим инстинктивно уклонился в сторону, увлекая за собой Нюру, и на то место, где она только что лежала, гигантской хищной птицей приземлилась знакомая старуха из «Лучиков» с огромным молотком в руке. Повернув к ним лицо, обтянутое жуткой маской, она долю секунды смотрела на них. Тим кожей ощущал колебания воздуха, вызванные ее тяжелым свистящим дыханием, вырывавшимся из прорези для рта, ощерившейся кривыми пластиковыми зубами. Казалось, старуха находится в замешательстве, выбирая, как ей быть дальше – продолжить нападение или сбежать. Вероятно, она рассчитывала уложить Тима точным ударом молотка по затылку, а затем добила бы Нюру, но теперь, когда Тим увернулся и оказался с ней лицом к лицу, она усомнилась, что справится с ним. Это еще раз доказывало то, что никакая она не ведьма, а обычная старуха, хотя и (надо было отдать ей должное) довольно прыткая. Подтверждая догадку Тима, старуха развернулась, спрятала молоток в недрах своего балахона и бросилась прочь, с треском продираясь сквозь спутанный ивняк.

– Жди меня здесь! Я вернусь за тобой! – крикнул Тим Нюре уже на ходу, ныряя вслед за старухой в гущу зарослей, где метался ее черный растрепанный силуэт. Крик Нюры заставил его остановиться и обернуться.

– Дети побежали на остров, они в опасности! Защити их! – услышал он ее умоляющий возглас и махнул ей рукой, давая знать, что все понял. Затем он продолжил преследование, но старухи уже нигде не было видно. Спустя некоторое время он с отчаянием осознал, что вряд ли найдет ее теперь в этих зарослях. Прочесав вдоль и поперек большой участок ивовой рощи, Тим выбрался на открытое место и устремил взгляд вдаль, к насыпи, протянувшейся от берега к острову.

В тоннеле из сплетенных ветвей мелькала фигура в черном балахоне, раздувшемся от быстрого бега. Если это была та самая старуха, то она обладала незаурядными спринтерскими способностями, иначе не успела бы преодолеть такое расстояние за столь короткое время или упала бы замертво по дороге. Однако следовало признать, что кроме старухи, там не могло быть никого, и Тим сорвался с места, устремляясь к насыпи вслед за фигурой. Он развил бешеную скорость, мчался не чуя ног, ни разу не остановившись для того, чтобы перевести дух, и бежал до тех пор, пока не увидел впереди ворота пионерлагеря. Дорога, ведущая к ним, хорошо просматривалась, но была пуста. Старуха как сквозь землю провалилась – либо спряталась в ивняке поблизости, либо все-таки обладала магическими способностями и испарилась с их помощью, но Тим категорически отказывался верить в подобное после того, как увидел ее с молотком в руке: по его мнению, для расправы со своими жертвами ведьмы молотками не пользовались.

«Она где-то здесь», – подумал он, останавливаясь и переводя дыхание. Пот ручьями стекал с его лба и заливал глаза, легкие горели от нехватки кислорода, и Тим окончательно утвердился во мнении, что старуха не выдержала бы подобного забега, а значит, она прячется за деревьями где-нибудь неподалеку – больше ей быть просто негде. «Рано или поздно она попытается продолжить путь и, возможно, станет пробираться на остров под прикрытием зарослей. Со смотровой вышки ее перемещения должны быть отлично видны по раскачивающимся ветвям», – рассудил Тим, собираясь подняться на вышку и понаблюдать за подходами к пионерлагерю, а заодно вызвать полицию – он и так здорово затянул с этим делом, давно надо было им позвонить.

На вышке сидел Геннадий. Тим помахал ему рукой, но окликать не стал, хорошо усвоив во время их первой встречи, что тот не выносит шума. Геннадий не отреагировал на его жест – вероятно, спал, как обычно. Он даже сидел в той же позе, в какой Тим застал его в первый раз: голова склонилась набок, рот был приоткрыт, а на лице застыло выражение, похожее на посмертную гримасу.

Тим зашагал к вышке. По мере приближения в нем все больше шевелилось глухое беспокойство и усиливалось подозрение, что Геннадий не просто спит, а уснул вечным сном. Шаткая железная лестница зашлась заунывным скрипом под ногами Тима, наполняя пространство тревожными нотами. Площадка смотровой вышки постепенно открывалась его взору, а вместе с ней и фигура Геннадия, развалившегося на узкой лавке у стены. Вначале Тим увидел его ноги в грязных ботинках с налипшим на подошвы толстым слоем земли и глины вперемешку с листьями и хвоей, затем ему на глаза попалась пустая бутылка из-под пива, закатившаяся под лавку; там же валялось несколько луковиц – зловещий признак, намекавший на то, что Геннадий уже не проснется.

Тим замер, оттягивая момент появления лица Геннадия в поле его зрения. Несмотря на то, что он недолюбливал своего угрюмого сменщика и называл его про себя вонючим орком, больше всего на свете ему сейчас хотелось, чтобы Геннадий подал признаки жизни, и даже если это будет очередная издевка, сдобренная взрывом злобного хохота, или вопрос в духе «Ну что, признавайся, наложил в штаны, да?!», – Тим только обрадуется. С тяжелым сердцем преодолевая последние несколько ступенек, он думал о том, что, может быть, Геннадий и не был плохим человеком, но производил такое впечатление из-за своего сурового вида и грубых манер, которые могли быть следствием долгого пребывания в изоляции, вдали от людей. Иногда Тиму даже казалось, что в мутноватых глазах его сменщика угадываются признаки внутренней силы и мудрости.

Превозмогая дрожь в коленях, Тим шагнул на дощатый пол смотровой вышки и приблизился к Геннадию, всматриваясь в его лицо: обычно красноватое, оно приобрело землистый оттенок, а губы посинели. Запах пива и лука ударил Тиму в нос, заставляя отшатнуться. Рот смотрителя запечатывала луковица, не оставляя сомнений в том, что он умер от рук преступницы, носившей прозвище Луковая ведьма. Вот только Тим не понимал, как Федоре, разменявшей восьмой десяток, удалось подобраться к Геннадию. Большинству людей ее возраста даже на эту вышку было бы непросто забраться, и уж тем более им не хватило бы сил на то, чтобы справиться со здоровым мужиком! Но даже если предположить, что Федоре это удалось, почему же Геннадий подпустил ее к себе? Он мог бы сбросить ее с лестницы одной левой! Может быть, она подкралась к нему незаметно, пока он спал? Но при подъеме на вышку лестница так скрипит, что от этих звуков не проснется разве что глухой! А если Геннадий не спал, то не подпустил бы ее к себе, ведь он верил в существование Луковой ведьмы и не стал бы дожидаться, когда она к нему приблизится. Разве что он умер от страха, пока она лезла на вышку? Теоретически – вполне возможно, Тим слышал о смертельных случаях, вызванных приступом паники или ужаса, но не мог представить себе Геннадия в роли такой жертвы. Он коснулся его руки. Она была холодной и твердой, как камень. Значит, смерть наступила уже давно. Вытаскивать луковицу изо рта Геннадия Тим не стал: пусть полицейские с этим сами разбираются, не стоит искажать картину преступления.

Он извлек телефон, собираясь вызвать полицию, но не успел набрать номер, потрясенный зрелищем, настолько невероятным, что ему трудно было поверить собственным глазам.

Две одинаковые Луковые ведьмы неслись друг за другом по территории лагеря, цепляясь подолами своих черных балахонов за бурьян и густую сосновую поросль, повсеместно дробившую асфальт и бетон. Веревочные космы подпрыгивали на их сутулых спинах, а лица колыхались и тряслись, как студень, указывая на то, что старухи были в масках. Та, что бежала впереди, казалась крупнее и крепче своей преследовательницы, отстававшей от нее на пару-тройку метров. Благодаря такому физическому превосходству она вполне могла бы дать ей отпор, вместо того чтобы спасаться бегством, но преследовательница была вооружена продолговатым и с виду тяжелым предметом, издали напоминавшим фрагмент ноги бетонного пионера-горниста. Угрожающе размахивая импровизированной дубиной, она явно намеревалась дотянуться и огреть ею свою жертву.

«Это уже ни в какие ворота не лезет!» – с ужасом подумал Тим, провожая ведьм ошалелым взглядом. Насколько реально то, что он видит? Может быть, это лишь обман зрения? Галлюцинация, вызванная навязчивым желанием разоблачить ведьму?

Навязчивым…

В голове Тима зазвучал голос Зои Митрофановны, работницы психиатрического отделения районной больницы:

«Помните: в большинстве случаев нарушения психики начинаются с навязчивых состояний!»

Паника захлестнула его, лишая разума, в ушах зашумело. Картина происходящего начала расплываться перед глазами, вызывая ощущение, что с ним случился приступ сумасшествия и он остался один на один со своими безумными видениями посреди заброшенного пионерлагеря, отрезанный от внешнего мира неосязаемым, но непреодолимым мистическим барьером.