Через пару остановок автобус выехал на шоссе и стал набирать скорость. По обе стороны дороги потянулись высокие глухие заборы, подпиравшие тяжелые пласты хвойных лап, простиравшихся за их пределами. Вдали, за соснами, угадывались очертания зданий санаториев, турбаз и отелей. Прорехами в заборах мелькали проемы въездов, оканчивавшиеся, как правило, большими решетчатыми воротами, увенчанными вывесками с названиями туристических объектов. Тим успел прочитать несколько вывесок: «Серебряный кедр», «Мишкины шишки», «Зеленые небеса», «Ласточкино гнездо»; а потом автобус разогнался так, что прочесть уже ничего было нельзя. Вскоре заборы кончились, и за окнами с левой стороны распахнулся зеленый простор, затейливо изрезанный оврагами и усеянный островками редких березовых рощиц, за которыми неровным пунктиром серебрилась река. С правой стороны на дорогу напирал дремучий лес, казавшийся почти черным из-за обилия темно-зеленых елей, чьи остроконечные макушки вонзались в небо, как зубцы частокола, образующего неприступную стену.

К этому моменту салон автобуса почти опустел: кроме Тима, там оставались лишь два немолодых пассажира (вероятно, супружеская чета), обремененные ношей в виде вместительных дорожных саквояжей, разместившихся у них на коленях. Судя по объему багажа, супруги ехали издалека и надолго. Оба с любопытством и некоторым волнением поглядывали в окна, словно не были уверены в том, что следуют в правильном направлении. Скорее всего, они держали путь в какой-нибудь санаторий, но вокруг, от горизонта до горизонта, не наблюдалось ни одного строения, и это их явно тревожило. Сухопарый старичок в больших круглых очках подслеповато щурился и сидел как на иголках, то и дело ерзая на сиденье и озираясь. Его большая неповоротливая супруга бормотала ему что-то успокаивающее, а сама всматривалась в проплывающие мимо пейзажи с видом человека, потерпевшего бедствие в открытом море и потерявшего надежду добраться до суши. В конце концов старичок не выдержал и, вытянув жилистую шею, прокричал водителю:

– Подскажите, далеко ли еще до санатория «Русское раздолье»?

В этот момент автобус резко замедлил ход, и водитель ответил:

– Приехали уже! Конечная!

– Как приехали?! – удивился тот и разочарованно крякнул: – Еще и пешком, что ли, идти придется? Нам сказали, что до самых ворот довезут!

– Да вот он, ваш санаторий! – Водитель жестом указал вдаль. Тим устремил взгляд в том направлении и увидел ажурные железные ворота, находившиеся на небольшом расстоянии от автобуса. Выкрашенные в белый цвет, они терялись на фоне белоствольных берез, поэтому издалека их трудно было заметить. Над воротами изгибалась арка, образованная надписью из витиеватых металлических букв:

«Русское раздолье»

– Пешком прогуляться, конечно, придется, но тут уж моей вины нет, – извиняющимся тоном произнес водитель. – Территория у санатория огромная, и корпуса находятся за лесом. Пройдете немного и увидите.

– А кладбище-то где?! – воскликнул Тим, в недоумении озираясь. Ни кладбища, ни продолжения дороги нигде не наблюдалось.

– Обойдете санаторий вдоль забора, с обратной стороны будет интернат для умалишенных, чуть подальше – церковь, а за ней – кладбище, до него километров пять отсюда, наверное.

– Ничего себе! Да это же целое путешествие! – возмутился Тим. – А почему автобус туда не идет?!

– Раньше ходил, но маршрут сократили из-за нерентабельности: нет желающих! – Водитель развел руками, как дирижер оркестра, сыгравшего последнюю ноту.

– Как же добираются работники интерната и родственники больных? Да и в церкви, наверное, бывают посетители! Каким образом они туда попадают? Все ходят пешком – и дети, и старики?! – Тим все никак не мог смириться с тем, что путь до кладбища займет еще около часа. И ведь тем же путем придется обратно возвращаться! Успеть засветло вряд ли получится, а перспектива заплутать в ночи Тима не то чтобы пугала, но совсем не радовала.

– Почти ни у кого из интернатских нет родственников, а если и есть, то они сюда не ездят, – покачал головой водитель. – Работников развозит служебный транспорт. Церковь давно заброшенная, ее несколько лет назад закрыли на реставрацию, да что-то не заладилось, а потом в поселке новую отстроили, и эта теперь вроде как никому не нужна.

– Ясно, – буркнул Тим, направляясь к выходу. – Ладно, может, попутку поймаю.

– Даже не надейся! Тупик здесь: у интерната дорога заканчивается. Никто туда не ездит, говорю же тебе!

– Ну и урман… – проворчал Тим, выбравшись из автобуса вслед за престарелыми супругами, которые чинно шествовали к воротам, покачивая саквояжами.

– Эй, парень! – вдруг окликнул его водитель, высунувшись в окно. – Ты… это… если планируешь сегодня назад вернуться, имей в виду: последний рейс отсюда в поселок в девять вечера. Опоздаешь – будешь куковать тут до утра!

И не дожидаясь благодарности, он скрылся в кабине, а через пару мгновений автобус с тяжелым пыхтением начал разворачиваться на небольшом пятачке перед воротами «Русского раздолья». От пятачка отходила узкая асфальтовая дорога, тонувшая в бурьяне, вся в паутине старых трещин, сквозь которые кое-где пробивались молодые побеги. Тим с сомнением посмотрел на нее, огляделся и, убедившись, что другой дороги поблизости нет, зашагал по ней навстречу потяжелевшему, налившемуся багрянцем солнцу, которое уже начало сползать к горизонту.

Санаторий «Русское раздолье» был действительно огромным, оправдывая свое название; в него запросто уместился бы с десяток таких турбаз, как «Лукоречье», а то и два десятка, но, судя по безлюдной территории, особым спросом он у туристов не пользовался, возможно, из-за большой удаленности от поселка и от природных красот – соснового бора с колдовской атмосферой и извилистой реки, утопавшей в серебристых ивах. Здесь же места были не такими живописными: хвойные леса уступили место редким березовым рощицам, разбросанным по изрезанным оврагами полям, и этот бескрайний простор быстро нагонял тоску, оттого что глазу не за что было зацепиться.

Забор санатория, вдоль которого шел Тим, казался нескончаемым, но наконец повернул вправо, и за ним открылся вид на интернат – монументальное трехэтажное здание с массивными балконами, увитыми бетонной лепниной. Просторный парк перед фасадом выглядел унылым и запущенным, но хранил следы былого шика в виде фонтана, представлявшего собой бетонную чашу, заросшую сорной травой, дорожек, выложенных мраморной плиткой, местами разрушенных и устланных слоем прошлогодних листьев, и постамента с бесформенными останками какой-то скульптуры – если напрячь воображение, можно было угадать в ней пару тонконогих оленей. Разглядывая здание интерната, Тим предположил, что оно похоже на усадьбу зажиточного купца или помещика, выстроенную в дореволюционные годы. Наверное, тогда здесь было очень красиво, а по дорожкам степенно вышагивала важная публика. Не то что теперь. Постояльцы интерната, бродившие по аллеям парка, напоминали актеров, запечатленных на старой выцветшей киноленте: все какие-то блеклые, в застиранной одежде невнятных цветов и фасонов. Тим не хотел попадаться им на глаза, памятуя о том, что перед ним люди с психическими отклонениями, которые к тому же наверняка нечасто видят здесь прохожих. Он шел, стараясь оставаться под прикрытием зарослей, разросшихся вдоль решетчатой ограды интерната, но иногда ему все же приходилось преодолевать открытые участки, и в один из таких моментов он столкнулся лицом к лицу с пожилой женщиной, которая стояла, вцепившись в железные прутья, и с тоской смотрела в небо.

Она была очень худа и вся словно просвечивала насквозь. Под серой вязаной кофтой, надетой поверх ситцевого халата в бледно-голубой цветочек, проступали контуры костей, а огромные влажные глаза казались непомерно большими на ее иссохшем лице и по-детски наивными.

Тим замер под ее испуганным взглядом, не зная, как себя вести. Просто взять и уйти было неловко, возникло чувство, что надо что-то сказать, но подходящие слова на ум не приходили.

Женщина заговорила первой.

– Сынок, ты видел это небо? – Ее голос звучал натужно, словно она давно ни с кем не разговаривала и это давалось ей с трудом. – Посмотри, какое оно сегодня! Ярко-синее, васильковое! А облака… они же как взбитые сливки, хочется дотянуться, зачерпнуть горсть и попробовать. Раньше я часто ела пирожные со взбитыми сливками. Это было так давно, что я уже забыла их вкус. Помню, что они были божественные, а вкус не помню! Обидно! В нашей столовой никогда не подадут взбитых сливок, бывает только кислая сметана, да и то по праздникам. А ведь это совсем не то! Поэтому я смотрю на облака и пытаюсь вспомнить, какими сливки бывают на вкус. Вдруг получится? Сегодня такой хороший день! Думаю, должно получиться. – Она с мечтательной улыбкой снова уставилась ввысь и стала похожа на ребенка, внезапно состарившегося и не успевшего повзрослеть.

– Да, небо чудесное, – произнес Тим, чувствуя себя так, словно вторгся в чужой сон: женщина выглядела погруженной в свою собственную реальность, несмотря на то, что говорила с ним.

Он даже удивился тому, что она его услышала.

– Чудесное? – спросила она, не без труда сосредоточив на нем рассеянный взгляд. – Нет, сынок, чудесное – это когда ангелы поют, а в небесах распускаются настоящие васильки, в сто раз прекраснее земных! А это… это просто небо. Красивое, но не чудесное.

– Люся! Кто это там с тобой?! – послышался удивленный протяжный возглас, и раньше, чем Тим увидел, он почувствовал, как взгляды всех, кто был в парке, устремляются к нему – до крайности любопытные безумные взгляды. А потом эти люди один за другим двинулись в его сторону. Тиму стало не по себе. Из-за деревьев появлялись все новые и новые человеческие фигуры, их становилось все больше, и шагали они все быстрее.

– Извините, но мне надо идти, – сказал Тим, обращаясь к мечтательной Люсе, которая так и не ответила тому, кто ее окликнул. Она и Тиму не ответила, лишь улыбка ее стала шире.

– Люся! Если он тебя обидел, только скажи! Я разберусь! – прокричал огромный толстяк, на ходу засучивая рукава и оголяя запястья, похожие на свиные рульки.

Тим поспешно ретировался, устремившись вперед по дорожке, тянувшейся вдоль ограды интерната. Толпа по ту сторону ограды двигалась параллельно с ним, не отставая; толстяк возглавлял шествие. Тим едва сдерживался, чтобы не пуститься бегом: скорее всего, эти безумцы бросятся следом и, чего доброго, еще вздумают перебраться через забор. «Где, спрашивается, сотрудники, которые должны следить за порядком?! Забор не такой уж высокий, мало ли что!» – занервничал Тим и вдруг похолодел, увидев огромную прореху в заборе в нескольких метрах от себя.

Безумцы гурьбой помчались к этой прорехе. Не выдержав, Тим бросился бежать со всех ног и не останавливался до тех пор, пока не выдохся. Оглянувшись назад, на видневшийся вдали интернат, и увидев, что через ограду никто не лезет и не гонится за ним, он показался самому себе смешным и глупым: сбежал, как трусливый заяц, а ведь ему, может быть, ничего и не угрожало! Возможно, постояльцами интерната двигало обычное любопытство. «Все-таки я неисправимый трус!» – пришел он к неутешительному выводу и испытал сочувствие к этим людям, обреченным всю жизнь проводить в пределах огороженной территории. Особенно жаль было Люсю, эксперта по «небесной» эстетике: вряд ли ей когда-нибудь посчастливится отведать взбитых сливок. Тим решил, что, как только покончит с расследованием, обязательно наведается в интернат и привезет с собой большую коробку пирожных со взбитыми сливками, чтобы на всех хватило.

Дорога пошла под уклон, и вскоре вдали выросла церковь, стоявшая посреди поля, заросшего дикой растительностью и молодыми деревьями. Даже на большом расстоянии было видно, что она находится в полном запустении: купол накренился, бревенчатые стены местами рассыпались, из пустых окон торчали корявые ветки, напоминая руки нищих, протянувшиеся за подаянием. Приблизившись к церкви, Тим разглядел и кладбище – почерневшие кресты, терявшиеся в высоком сухостое. Искать там могилу Федоры можно было с тем же успехом, что и иголку в стоге сена. С чувством глубокого разочарования, знакомого разве что кладоискателям, обнаружившим вместо заветных сокровищ пару ржавых консервных банок, он направился к могилам, по пути высматривая аллею или тропинку. Не обнаружив ничего похожего, он наугад вторгся в бурьян, рискуя наступить на могильный холм или споткнуться о надгробие. Захрустели, ломаясь под ним, толстые сухие стебли прошлогодних растений, зашуршали лопухи, в нос ударил терпкий запах полыни. Густой россыпью брызнули во все стороны потревоженные кузнечики. Тим упорно продирался сквозь заросли, на ходу читая надписи на облезлых металлических табличках, прибитых к крестам, возвышавшимся над травяным морем подобно мачтам затонувших кораблей. На некоторых крестах таблички отсутствовали, но Тим находил их валявшимися где-нибудь поблизости и, убедившись, что они не имеют отношения к Федоре, шел дальше. За ним тянулся отчетливый след из примятой травы, благодаря которому легко было определить, какие могилы уже осмотрены, чтобы не бродить вокруг да около. Однако Тим понимал, что не успеет осмотреть каждую могилу до темноты: их было не так уж много, и не будь кладбище таким запущенным, он обошел бы его за час-полтора, но ему приходилось тратить немало сил и времени, чтобы проложить себе путь в этих травяных дебрях, да к тому же таблички, облупившиеся и поржавевшие, требовали пристального внимания – редкий случай, если ему удавалось с ходу прочитать имена и фамилии умерших, значившиеся на них. Вскоре в глазах у него зарябило от напряжения. Окинув взглядом неохваченную часть кладбища, Тим с досадой отметил, что она как минимум вдвое больше той, которую он успел обойти, а между тем косые лучи заката, небрежно разбрызганные спрятавшимся за церковью солнцем, тускнели прямо на глазах. В воздухе чувствовалась вечерняя прохлада, и потянуло сыростью.

Тим устало вздохнул, уселся на землю рядом с одной из могил и, прислонившись спиной к кресту, вытянул ноги, а руки, зудевшие от царапин и крапивных ожогов, закинул за голову. Вот и все, день закончился, пора сворачивать поиски. Перед тем как отправиться в обратный путь, к остановке, он решил позволить себе небольшой отдых – минут десять, не больше. По ощущениям, время близилось к восьми вечера, и он должен был успеть к последнему автобусу, который отходил в девять. Едва он расслабился и прикрыл глаза, наслаждаясь тишиной и шепотом трав, его покой потревожил внезапно прорезавшийся голос совести, напомнивший о том, что родители наверняка волнуются и ему следовало позаботиться о том, чтобы зарядить телефон перед тем, как ехать сюда. Правда, отец может легко разузнать номер телефона Тамары Андреевны и позвонить ей, для этого ему достаточно забить в поисковике известного ему сайта адрес дома, где Тим снимает комнату, и он найдет нужное объявление с контактами хозяйки, а та расскажет ему, что видела Тима живым и здоровым совсем недавно. Тим очень надеялся на то, что отец так и поступит, а не помчится в Чернолучье и не станет заявлять в полицию о его пропаже, однако уверенности в этом у него не было.

Внезапно Тим насторожился, расслышав в шелесте травы, трепетавшей на ветру, посторонний шорох. Открыв глаза, он увидел чью-то тень, маячившую на земле рядом с ним. Позади него кто-то был. Силуэт принадлежал женщине, очень худой и, скорее всего, немолодой.

Тим поспешно вскочил на ноги и едва не налетел на Люсю, мечтательницу из специнтерната. Она стояла, склонившись над могилой с букетом васильков в руках. Заметив Тима и при этом даже не вздрогнув, словно ей было заранее известно о его присутствии, она спросила:

– Ты тоже ее знал, сынок?

– Ф-фух! Ну вы меня и напугали! Так бесшумно подошли! – с облегчением выдохнул Тим.

– Так тебе спасибо, сынок, проторил дорожку! – В голосе Люси слышалась искренняя благодарность. – Обычно-то сюда непросто добраться, я потом еще долго вся исцарапанная хожу. Царапины на стариках плохо заживают. Лишний раз даже идти не хочется, а кто еще, кроме меня, цветочков свежих на могилку принесет? Вот, увидела, что ты на кладбище направился, дай, думаю, схожу по свежим следам! Прямо повезло мне, что ты как раз к этой могилке пришел. Наверное, здесь родственница твоя?

Тим замялся, раздумывая, стоит ли открыть Люсе правду или лучше что-нибудь соврать. Вероятно, та расценила его молчание, как знак согласия, и продолжила, горестно заломив руки:

– Несчастная она была женщина! Никого не любила, даже себя. Жаловалась, что всю жизнь была одинока, но это вранье. У нее были дети, две девочки и мальчик, но она от них отказалась, я прочитала об этом в ее карточке. А кем она тебе приходится? Бабушкой, наверное?

– Вы говорите о Федоре?! – потрясенно воскликнул Тим, устремляя взгляд к кресту. Таблички там не было. Присев на корточки, он обшарил заросли и нашел ее, ржавую и погнутую, застрявшую в ветвях чахлого кустика, подпиравшего крест сбоку. Смахнув с таблички пыль и паутину, Тим прочел:

Громова

Федора Семеновна

10.11.1956-11.08.1995

– О ней. – Люся кивнула, глядя на васильки, рассыпавшиеся по заросшему травой холмику. – Только ее здесь нет.

– Как это «нет»?! – опешил Тим.

– А так! – Люся вскинула голову и уставилась на него своими огромными безумными глазами. – Могилка-то пустая! Забрали нашу Федору!

– Инопланетяне? – решил подыграть Тим, не воспринимая слова Люси всерьез.

Она вдруг обиделась.

– Думаешь, я сумасшедшая?!

– Н-нет, конечно! – поспешно заверил ее Тим, вспыхнув так, словно его уличили в чем-то неприличном.

– Я не сумасшедшая! – заявила Люся и, поразмыслив секунду-другую, добавила: – Я приношу сюда васильки, чтобы никто не догадался, что Федоры здесь нет. Мне приходится, потому что я обещала.

– Кому обещали?

– Мужчине, который ее забрал. Он не инопланетянин, а обычный человек. И очень злой. Я злодеев по глазам узнаю. Но ко мне он хорошо относился, пирожные со взбитыми сливками привозил!

– Ух ты! – вырвалось у Тима под наплывом эмоций. До него вдруг дошло, что Люся, сама того не сознавая, выбалтывает ему какую-то давнюю тайну, связанную с Федорой. – Погодите, а кого же тогда похоронили вместо Федоры?!

– Никого. Гроб был закрытый. Всем сказали, что она умерла от заразной болезни, поэтому положено было хоронить ее в закрытом гробу, и никто не смог туда заглянуть.

– Как же вы об этом узнали?

– Все потому, что я люблю смотреть на небо. И не только на облака, но и на звезды. Та ночь была очень звездной, а окна в палате слишком мутные, звездами не полюбуешься, вот я и вышла во двор. Смотрю, машина какая-то у ворот стоит. Потом наш директор появился, сам открыл ворота, впустил машину и ушел обратно в здание, а через пять минут вернулся под руку с Федорой, усадил ее в машину, но сам не сел, а заговорил о чем-то с водителем. Пока они говорили, я стояла ни жива, ни мертва, боялась выдохнуть, чтобы не выдать себя. Как чуяла, что на моих глазах творится что-то незаконное, ведь никогда не бывало такого, чтобы директор сам ворота открывал, этим всегда сторож занимался. Ясное дело, что посторонние глаза им там были не нужны, в том числе и мои. Испугалась я, как бы они меня не увидели. Ночь-то звездная, светлая, а я торчу у забора, как залежалый товар на витрине, и никакого укрытия рядом нет. Но вот машина тронулась и выехала за ворота, директор их запер и прошел по дорожке к интернату, в мою сторону даже не взглянул, я и успокоилась. А зря! Как только я подумала, что осталась наедине со звездами, вдруг слышу, шины шуршат по дороге. Гляжу, а света фар не видать, только движутся в темноте красные огоньки. Это я уж потом поняла, что машина задом едет, когда она была уже близко, – та самая машина, в которую Федору посадили. Я хотела бежать в интернат, но водитель выскочил и окликнул меня, да еще обратился так вежливо: погодите, говорит, барышня!

– Барышня? – усмехнулся Тим, подумав, что барышней Люсю можно было назвать разве что в насмешку.

Она уколола его быстрым лукавым взглядом и, жеманно взмахнув рукой, поправила седую прядь, свесившуюся на лицо.

– Наверное, трудно представить, что такая старая вяленая вобла, как я, тридцать лет назад была прелестной куколкой, но это так! – сообщила она с игривой улыбкой.

Тим смутился и поспешил рассыпаться в извинениях, но Люся перебила его:

– Жизнь показывает, что воблой быть куда проще, меньше хлопот и беспокойства, поэтому о былой красоте я вовсе не жалею, можешь не извиняться. Так вот… Позвал меня, значит, этот человек, и я вернулась к забору: уж больно у него голос был приятный, и мне захотелось в глаза ему заглянуть. А глаза его мне не понравились, маленькие, злые и бегающие. Скользкий и неприятный тип оказался, в общем. Он почти не смотрел на меня, все время куда-то в сторону косился – может, боялся, как бы Федора не дала деру, но она даже носа не высунула из машины, ее не было ни видно, ни слышно за чернющими окнами. Я все глаза проглядела, но так и не увидела ее. Думаю, что она по доброй воле согласилась уехать с тем человеком, ведь сама села в машину, не кричала, не сопротивлялась. Вот только куда и зачем он ее увез, не знаю. И для чего понадобилось скрывать факт ее отъезда фальшивыми похоронами, для меня так и осталось загадкой.

Люся замолчала и погрузилась в раздумья; взгляд ее стал отрешенным, а лицо приобрело мечтательное выражение, такое же, с каким Тим застал ее в момент первой встречи. Опасаясь, что продолжения истории не последует, он подал голос, спеша вернуть Люсю из ее грез:

– А что вам сказал этот человек, когда окликнул вас?

Она растерянно заморгала, словно только что проснулась.

– А?.. Ах, да! Он спросил, почему я гуляю одна поздней ночью. Я рассказала ему про звезды и окна. Он полюбопытствовал, видела ли я этой ночью что-нибудь интересное, кроме звезд. Я призналась, что видела, как Федора села в его машину, и тогда он задал еще один вопрос, который показался мне очень странным. Он поинтересовался, нравятся ли мне пирожные со взбитыми сливками. Я ответила: «Ну еще бы! На свете нет ничего вкуснее взбитых сливок!» И он пообещал, что каждое воскресенье будет привозить мне коробку таких пирожных, если я сохраню тайну закрытого гроба. Эти слова меня напугали, но он объяснил: «Не бойся, никто не умрет. С Федорой все будет в порядке, но завтра всем вам объявят о ее смерти, а через пару дней состоятся ее похороны в закрытом гробу. Как ты понимаешь, гроб будет пустой. Никому не говори об этом, и будешь есть пирожные со взбитыми сливками каждое воскресенье. Разболтаешь – останешься без пирожных. Учти, я сразу узнаю, если ты не удержишь язык за зубами, а тебе все равно никто не поверит. Что скажешь? Я бы на твоем месте согласился». Конечно же, я приняла его условия, и он действительно каждое воскресенье привозил пирожные, их хватало на всю палату. Соседки страшно завидовали мне, думали, что он мой жених и скоро заберет меня отсюда, называли его между собой смешным прозвищем «Кавалер-кондитер». Может быть, я и в самом деле нравилась ему – бывали у меня такие мысли, потому что, отдав мне пирожные, он не спешил уехать, заводил пустые разговоры или начинал рассказывать дурацкие анекдоты. Но однажды он перестал приезжать. – Большие глаза Люси наполнились слезами. – С тех пор я успела забыть вкус взбитых сливок, а тайну закрытого гроба храню до сих пор, ведь я слово дала.

Тим смотрел на нее с сочувствием, утверждаясь во мнении, что безумие – самый страшный из всех недугов. Люся, похоже, даже не отдавала себе отчета в том, что выложила сейчас эту тайну постороннему человеку во всех подробностях.