Как ни противился Тим, утверждая, что с ним все в порядке, голова не кружится и провалов в памяти нет, врач «скорой», тот самый, что накануне приезжал в «Лучики», настоял на его госпитализации: мол, надо все же хирургу показаться и полежать в стационаре под наблюдением медперсонала хотя бы пару дней. Узнав о том, что Тим стал жертвой розыгрыша со стороны брата Карла Романовича, врач, словно чувствуя свою вину перед ним, в этот раз был предельно вежлив и улыбался ему, как лучшему другу, с которым встретился после долгой разлуки.

Больница, выросшая за окном «скорой», напомнила Тиму тюрьму: бо́льшая часть окон, попадавших в поле его зрения, пряталась за толстыми железными решетками. Тим узнал эту больницу: он был здесь пару дней назад в компании Нюры, Тамары Андреевны и Виктора Степановича, которого они сопровождали в травмпункт. Тим удивился, что в прошлый раз не заметил решеток, а потом вспомнил: ведь тогда рядом с ним сидела Нюра, и все его внимание было сосредоточено на ней, поэтому вид за окном не вызывал у него интереса.

– Сюда выходят окна психиатрического отделения, – пояснил врач, перехватив удивленный взгляд Тима в зеркале заднего вида. – Не волнуйся, тебе не туда.

– А вчера мы думали, что тебе как раз туда! – захихикала медсестра.

Стараясь быть вежливым, Тим натянуто улыбнулся ей.

– И мы были не правы! – нарочито громко воскликнул врач. Медсестра тотчас сникла под его строгим взглядом.

Пятиэтажное кирпичное здание больницы выглядело старым, но вполне добротным, поблескивая на солнце новой черепичной крышей. Во дворе на длинных скамейках сидели пациенты в больничных пижамах. Откормленные голуби клевали что-то на растрескавшемся асфальте.

Врач «скорой» проводил Тима в отделение общей хирургии, где после оформления необходимых документов его отправили на обследование с подозрением на сотрясение мозга. К счастью, рентген не выявил трещин костей черепа, обнаружилась лишь небольшая гематома в том месте, где Тим ударился головой, когда случайно врезавшийся в него кулак одного из Бенедиктовых отбросил его на асфальтированную дорожку.

Сами Бенедиктовы, несмотря на отчаянную потасовку, почти не пострадали, даже синяков друг другу не наставили, зато у Тима под правым глазом багровел огромный кровоподтек. Из-за этого лечащий врач отправил его к окулисту, но и тот не выявил серьезных повреждений.

По окончании обследования, которое заняло около двух часов, Тим засобирался домой, и после недолгих препирательств врач его отпустил: вероятно, лишних мест в стационаре было не так уж много, а состояние Тима не вызывало у него опасений. Тим написал расписку в добровольном отказе от госпитализации, получил медицинское заключение с рекомендациями, включавшими в себя постельный режим и отсутствие физических нагрузок, и был свободен, но вместо того, чтобы покинуть здание больницы, отправился блуждать по больничным коридорам в поисках психиатрического отделения. В тот момент, когда он узнал о том, что здесь есть такое отделение, ему вспомнились слова Митрича, произнесенные во время их первой встречи в «Лукоречье»:

«Бог ее наказал: крыша у нее поехала, и ее в психушку упекли. С тех пор о ней ни слуху ни духу. Видать, сгинула. Ну и поделом ей!»

Тогда Тим не понял, о ком говорит Митрич, и, уточнив, выяснил, что речь идет о Федоре. «В какую бы «психушку» ее ни упекли, в местной больнице должна была остаться информация о ней», – рассудил Тим и вознамерился раздобыть эти сведения. Конечно, с тех пор прошло много времени, но он где-то слышал, что больничные архивы хранятся в течение долгих лет, и, вполне возможно, ему удастся выяснить, как сложилась судьба Федоры, ведь пациенты не исчезают бесследно. Если Федору выписали, Тим хотел знать, когда это произошло, полагая, что такие данные могут пригодиться ему в расследовании. Тем более никуда не нужно ехать, он уже здесь.

Побродив с четверть часа по лабиринту коридоров, Тим вышел в полутемный холл с серо-зелеными стенами, парой облезлых кушеток и одной-единственной дверью, над которой тускло светилась вывеска:

«Психиатрическое отделение»

Дверь была заперта.

Подергав за ручку, Тим неуверенно постучал и прислушался, но не услышал ни шагов, ни других звуков: за дверью было глухо, как в склепе. Он постучал снова, еще немного подождал и уже собирался уходить, как вдруг за его спиной послышались тяжелые шаги, и рядом с ним появилась грузная женщина лет под шестьдесят с бледным, словно выцветшим лицом, сливавшимся по цвету с ее застиранным грязно-белым халатом и тусклыми седыми волосами до плеч.

– Свидания с пациентами запрещены, у нас карантин! – бросила она, не поднимая головы, и, выудив из огромного кармана связку ключей, отперла дверной замок.

– А я не к пациентам, я, вероятно, к вам! Ведь вы здесь работаете, верно? – не раздумывая выпалил Тим.

Она медленно выпрямилась и удивленно вскинула тонкие нарисованные брови.

– Ко мне? Так вам, видимо, в травматологию надо! – сказала она, намекая на кровоподтек у него под глазом. – Проводить вас туда?

– Нет, спасибо! Мне надо в психиатрическое отделение. Если верить вывеске над дверью, оно как раз здесь! – ответил Тим и, коснувшись подбитого глаза, пошутил: – А это бандитская пуля по косой прошла, пустяки. Жизненно важные органы не задеты.

На лице женщины не дрогнул ни один мускул, опущенные уголки губ не то что не приподнялись в улыбке, а наоборот, сползли еще ниже. Судя по всему, работница психиатрического отделения не оценила шутку и, настороженно всмотревшись в Тима, огорошила его неожиданным вопросом:

– Вы, милейший, не иначе, новый следователь будете?

– Почему же вы так решили? – Тим улыбнулся, не спеша развеивать ее заблуждение.

– Я людей насквозь вижу! – с гордостью сообщила она, и Тим подумал о том, что недаром бытует мнение, будто медицинские работники в психбольницах со временем приобретают те же заболевания, от которых лечат своих пациентов. – Ну и потом, следователи у нас частые гости, потому как большинство наших больных, прежде чем попасть сюда, успели что-нибудь натворить, – добавила она, пропуская Тима вперед и запирая за собой дверь с обратной стороны. Тим напрягся, ожидая, что сейчас она попросит его предъявить «корочки» следователя, но, судя по всему, у нее не возникло сомнений в своих способностях «видеть людей насквозь». Она лишь спросила с некоторым упреком:

– Вы, наверное, новенький? Совсем недавно работаете? Обычно следователи с порога представляются!

– Ох, простите! – спохватился Тим. – Меня зовут Тимофей Николаевич!

– Ну точно, новенький! – усмехнулась она с довольным видом, вероятно, радуясь тому, что снова оказалась права. – Положено ведь и фамилию называть, и отделение полиции, и по какому делу… – Заметив замешательство Тима, она махнула на него рукой, избавляя от необходимости отвечать:

– Ой, да ладно, обойдемся без церемоний! А я Зоя Митрофановна, будем знакомы. Да вы проходите, проходите! Чего застыли-то у порога? Надо же, какие скромные следователи пошли!

Из глубины помещения донесся мужской голос:

– Ты с кем там, Митрофановна?

– Следователь к нам пожаловал! – крикнула она в полутемный коридор, тускло поблескивавший кафелем в свете, проникавшем сквозь два зарешеченных мутных окна, выделявшихся размытыми квадратами на дальней стене, вдоль которой стоял нестройный ряд инвалидных кресел.

С правой стороны коридора открылась белая пластиковая дверь. Оттуда выглянул крепкий черноволосый мужчина лет сорока, одетый в черную футболку и такого же цвета брюки, прикрытые белым халатом, небрежно наброшенным на плечи. Он кивнул Зое Митрофановне и Тиму, пробуравив его при этом внимательным настороженным взглядом, а затем, не задавая больше никаких вопросов, исчез за дверью.

Зоя Митрофановна зашагала к другой двери, расположенной напротив той, откуда выглядывал мужчина, распахнула ее, впуская в коридор еще один поток света, и жестом поманила Тима.

– Идемте сюда!

За дверью оказался небольшой кабинет с одним окном, тоже зарешеченным, но чисто вымытым. Белые кафельные стены сияли глянцем, и Тим невольно зажмурился: он не был готов к такому яркому свету после полутемного коридора. Кроме стола, компьютера и пары стульев, в кабинете больше ничего не было – не то что предметов, но даже малейшей соринки, все пространство выглядело стерильным, и запах здесь был соответствующий: спирта, хлорки и моющих средств.

– Так кто из больных вас интересует? – спросила Зоя Митрофановна, устраиваясь за столом.

– Эм-м… – На мгновение растерявшись, Тим неуверенно произнес: – Дело очень давнее, даже не знаю, остались ли у вас сведения об этой пациентке… Она, должно быть, давно вылечилась, и я бы хотел узнать, когда это произошло.

– Вылечилась? – усмехнулась Зоя Митрофановна и многозначительно постучала себе по лбу согнутым указательным пальцем. – Если вот тут что-то сломалось, то это уже навсегда, поверьте мне! Уж я-то знаю, как это бывает: почитай, сорок лет у меня стажа! Выписаться отсюда – это еще не значит вылечиться! С резистентной депрессией или шизофренией лекарства принимают пожизненно. Однако, надеюсь, вы понимаете, что так долго держать здесь больных мы не можем, и, хотя некоторые застревают у нас в стационаре на долгие годы, подавляющее большинство все же выписывается либо домой, либо в специнтернат для душевнобольных, тут уж как повезет.

Тим понимающе покивал и, дождавшись паузы в непрерывном монологе Зои Митрофановны, спросил:

– А где у вас истории болезней пациентов?

– Бумаг мы у себя не держим, все карточки в хранилище, – последовал ответ, и сердце Тима упало, но в следующий миг Зоя Митрофановна обнадежила его словами: – В компьютере есть база данных, сканы карточек туда занесли. Устроит вас такое, или нужны оригиналы?

– Устроит-устроит! – поспешил заверить ее Тим, радуясь, что скоро доберется до заветной информации, однако следующая фраза, произнесенная Зоей Митрофановной, поставила его в тупик.

– Тогда назовите год и фамилию, я поищу.

Тим понятия не имел, какая у Федоры фамилия. Испугавшись, что его сейчас разоблачат и выставят вон (и это еще в лучшем случае!), он лихорадочно соображал, как бы выкрутиться из этой ситуации, но ничего путного не придумал и, придав лицу разочарованное выражение, принялся сочинять на ходу:

– Представляете, забыл фамилию! Заковыристая такая, вылетела из головы, никак не могу вспомнить.

– Ох, беда! Что ж вы так?! Молодой, а памяти совсем нет! – огорчилась Зоя Митрофановна. Видимо, ей самой было интересно узнать, к кому из старых пациентов возник интерес у следствия. – Ну а имя-отчество?..

– И отчество не помню, а имя – Федора. Она должна была поступить к вам в восемьдесят восьмом. Поварихой работала в пионерлагере «Лучики», который находится неподалеку от поселка, на острове.

– Да знаю я, где «Лучики»! – Зоя Митрофановна оживилась, всплеснула руками и нетерпеливо заерзала на стуле, а ее сонные серые глаза загорелись любопытством. – И Федору знаю как облупленную! Все ее знают. Ох и редкостная гадина! Натуральное чудовище! И как ее только к детям допустили?!

– А что вы о ней знаете? – поинтересовался Тим, стараясь говорить как можно более ровно и тем самым не выдать своего волнения. Внутри у него все клокотало и переворачивалось в предвкушении тайн прошлого, которые, как он полагал, должны были вот-вот открыться.

Зоя Митрофановна, казалось, только и ждала этого вопроса. Запрокинув голову, она шумно вдохнула полной грудью и затараторила, то и дело закатывая глаза:

– Непорядочная она была женщина, скажу я вам! Крайне непорядочная! Еще до того, как разума лишилась, она издевалась над детьми в лагере, заставляла их чистить лук и при этом запирала поодиночке в подвальном помещении овощехранилища, якобы в воспитательных целях. Долгое время это сходило ей с рук, потому что поначалу она наказывала детей, которые прослыли отъявленными хулиганами, и педагоги верили, что такие наказания могут вразумить нарушителей. Но потом Федора начала наказывать всех подряд, и в конце концов, по требованию родителей, чьи дети жаловались на жестокое обращение, ее уволили. Это случилось в конце сезона, в тысяча девятьсот восемьдесят седьмом году. Насколько мне известно, директор там был человеком мягкосердечным и мог бы через какое-то время принять ее обратно, но в лагере произошел трагический случай: на реке перевернулась лодка с детьми, и после этого лагерь закрыли. Спустя полгода Федору, по заявлению односельчан, пострадавших от ее неадекватного поведения, поместили к нам на принудительное обследование, которое выявило у нее серьезные нарушения психики. Федора осталась у нас надолго. Она часто плакала и жаловалась на судьбу, рассказывая о своих тяготах в прошлом во всех подробностях, однако ее жалобы не вызывали у меня сочувствия. Я, конечно, понимаю, что ей несладко жилось, с таким-то мужем, но это ее не оправдывает! Надо было бежать от него без оглядки, хватать деток и бежать, и неважно, что некуда, нашлись бы добрые люди, кто-нибудь да приютил бы. Но нет, мужик для нее был на первом месте, важнее жизни, важнее детей! Павлом его звали. Она во всем ему угождала, стелилась перед ним прилюдно, смотреть противно было, тьфу! А ведь он сразу свой крутой нрав показал, еще на свадьбе ей оплеуху отвесил, да такую, что у нее фата с головы слетела. Но потом он повинился перед ней и перед гостями: перебрал, говорит, не повторится больше… Какой там не повторится! Чуть ли не каждый день он ее по поселку гонял: как начнет кулаками махать, Федора из дому выскакивает, а он за ней чешет с воплями да с матом, и, что самое страшное – трезвый! Ладно бы пьяный, там хоть надежда есть, что протрезвеет да одумается, а может, и пить бросит. Но когда человек на трезвую голову такие штуки вытворяет, это труба дело, скажу я вам! Уж я-то понимаю в таких делах, можете не сомневаться! Насмотрелась я тут на психов, с первого взгляда диагноз безошибочно вычисляю и точно знаю, что муж у Федоры страдал маниакальным психозом. Там все симптомы были налицо: повышенная возбудимость, гнев и агрессия, выраженная двигательная активность в сочетании с замедленной мыслительной деятельностью – одним словом, буйный псих! Если б он шею себе не свернул и коньки не отбросил, точно к нам бы загремел на принудительное… Участковый к нему уже вовсю присматривался, да только не успел бумаги оформить: тот в ящик сыграл. К тому времени у Павла с Федорой трое деток родились: сначала подряд две девочки-погодки, а спустя пару лет и мальчик. Ох, даже вспоминать тошно! – Лицо Зои Митрофановны пошло красными пятнами, глаза заблестели от влаги и стали похожи на камни в ручье.

– А что не так было с детьми? Проблемы со здоровьем? – участливо спросил Тим.

– Все может быть, с такими-то родителями, но дело не в этом. Детишки у них были славные – крепенькие и симпатичные, как с картинки, ну чисто кукленыши! Глядя на них, я диву давалась: и как у двух моральных уродов могли появиться этакие лапочки? Мечта любых родителей, но только не этих!

– Погодите, а в чем, по-вашему, была тут вина Федоры? – вырвалось у Тима. – Лишь в том, что она не ушла от мужа-тирана? Но ведь не каждая запуганная женщина способна на такой решительный шаг!

– Да вы же не дослушали! – с досадой в голосе ответила Зоя Митрофановна, недовольно скривившись. – То, что Федора сразу не бросила Павла – это, конечно, глупо, но не делает ее гадиной. А вот то, что она потакала ему во всем и детей одного за другим в детдом сдавала – это ужасно!

– Ее муж не хотел детей?

– Еще как хотел! Но только он ждал сына – продолжателя рода, а тут две дочки подряд. «Две дармоедки», – вот как он их называл! Терпеть их не мог, на жене злость срывал и считал ее виноватой в том, что дети рождались не того пола, как ему надо. Вот тогда-то и выяснилось, почему он гонял Федору по всему поселку. Оказывается, он заставлял ее есть лук, причем в огромных количествах, и это продолжалось изо дня в день, начиная со свадьбы!

– Лук?! Но зачем?! – поразился Тим.

– Говорят, существует древнее поверье: для того, чтобы семья прирастала сыновьями, женщина должна съедать много лука, а если при этом у нее все же рождалась дочка, к ребенку приклеивалось прозвище «горе луковое». Слышали, поди, такое выражение?

– Слышал, конечно, но считал, что оно относится к людям, которые проливают слезы попусту, – ответил Тим и подумал: «Вот еще одно доказательство того, что Федора и есть Луковая ведьма! Все сходится!». Он так разволновался, что ему с трудом удавалось сохранять невозмутимый вид.

– Ну а теперь будете знать, что у этого изречения есть и другой смысл, – произнесла Зоя Митрофановна, глядя на Тима так, словно начала что-то подозревать.