Тим долго смотрел на фигуру в маске, не понимая, почему та не двигается, но постепенно его взор, затуманившийся от ужаса, прояснился, и он увидел пустоту в прорезях для глаз и рта, означавшую, что под маской ничего нет. Потом он заметил, что черный балахон тоже пуст и висит на нескольких гвоздях, торчащих из деревянных полок, пересекающих стену. Это был лишь театральный костюм! Но где же сама актриса?

Тим огляделся и прислушался. Не заметив ничего подозрительного, он осмелел, шагнул к балахону и коснулся его; тот свободно заколыхался в воздухе, закачались длинные сальные космы прикрепленного к маске парика, представлявшего собой пучок растрепанных веревок. Поверхность маски, бугристая и осклизлая наощупь, смялась под пальцами Тима, как проколотый резиновый мяч, из которого вышел весь воздух. Неожиданно маска сорвалась со своего места и дохлой рыбой шлепнулась на пол; ее накрыл спланировавший следом балахон. Тим инстинктивно отпрянул: на миг ему почудилось, что костюм ожил и пытается на него напасть.

А потом он увидел надписи.

Дощатая стенка овощного отсека, открывшаяся взору Тима после того, как упал театральный костюм, была испещрена каракулями, вырезанными на ее поверхности каким-то острым предметом. Надписи гласили:

«Здесь был Паша»

«Влад, 8 лет»

«Федора – дура»

«Камера пыток»

«Лук – зло»

Ошарашенный Тим опустился на колени, чтобы как следует разглядеть эти художества. Запах гнилого лука ударил ему в нос, а под коленями что-то захрустело, похожее на прошлогоднюю листву. Но листьям, конечно же, здесь взяться было неоткуда. Хрустела луковая шелуха, толстым слоем устилавшая пол вдоль отсека. Чуть поодаль стоял массивный табурет из темного некрашеного дерева, сплошь покрытый сколами и царапинами, рядом с которым валялась пара погнутых железных ведер и ржавая овощечистка.

– Как-то чертовски мерзко все это выглядит… – пробормотал Тим, морщась от едкой луковой вони, и вдруг его взгляд зацепился за светлый треугольник – уголок бумажного листа, торчавший из складок распростертого на полу балахона. Что это? Какое-то послание?

Холодея от жутких догадок, Тим поднял балахон, встряхнул его, и на пол посыпались сложенные пополам тетрадные листки. Некоторые из них были разрисованы сердечками, цветочками и солнышками. Трепеща и кружась в воздухе, они напоминали больших пестрых бабочек, метавшихся в полумраке подземелья в поисках выхода. Поймав один листок, Тим развернул его и понял, что это письмо: обе страницы были исписаны аккуратным круглым почерком. Его взгляд тотчас заскользил по строчкам, и от прочитанного у него перехватило дыхание.

«Дорогие и любимые мамочка и папочка!

Я очень по вам скучаю! Пожалуйста, заберите меня отсюда! Мне здесь страшно и плохо! Наша повариха Федора хватает всех подряд, запирает в подвале и заставляет чистить овощи, чаще всего – лук. Тем, кто не слушается, она запихивает лук в рот! Она запрещает рассказывать об этом и говорит, что того, кто пожалуется, заберет Луковая ведьма. Я рассказала вожатой, но она ответила, что ведьм не бывает, трудиться полезно, а хулиганы заслуживают наказания. И после этого ведьма стала стучаться в мое окно по ночам! Мне кажется, что она даже днем следит за мной!

Мне очень страшно, и я ничего не выдумываю! Заберите меня, умоляю! Я обещаю, что каждый день буду наводить порядок в своей комнате и даже во всей квартире. И никогда больше не скажу ни одного плохого слова! Буду слушаться сразу, без возражений! Только заберите меня отсюда как можно скорее!

Очень-очень вас люблю и целую,

Алена.

5 июля 1987 год».

Потрясенный прочитанным, Тим спрятал письмо в карман, а затем собрал остальные письма, сложил их стопкой и пересчитал; набралось два десятка. Разворачивая их по очереди, он пробегался взглядом по тексту. Смысл везде был один и тот же.

«Мама и папа, срочно приезжайте! Здесь творится страшная жуть!»

«Вчера наша повариха заставила меня перечистить гору овощей, я полдня просидел в подвале…»

«Федора закрыла меня на овощном складе и сказала, что не выпустит, пока я не почищу ведро лука. Я не смог его почистить, от него щипало глаза, а она заорала: «Тогда ешь его, паршивец!»

«Я плохо вел себя в столовой, и повариха меня наказала: силой накормила сырым луком, а чтобы я быстрее жевал, дергала меня за волосы. Заберите меня отсюда, я больше никогда не буду хулиганить!»

Казалось, строки писем кричали голосами детей, вызывая в воображении Тима жуткие безобразные картины. Ему представлялось, как Федора, красная от гнева и натуги, шагает по подземелью, волоча за собой испуганного мальчишку или девчонку, а затем, усадив свою жертву на покосившийся табурет, оставляет в окружении овощных куч и уходит, предупредив, что не выпустит до тех пор, пока тот или та не начистит достаточно картофеля, моркови или лука.

«Что может быть ужаснее чистки лука?! Только чистка лука в таком жутком месте, как это!» – подумал Тим, извлекая из кармана телефон, чтобы сделать снимки обнаруженных улик: маски, балахона, писем и надписей, нацарапанных на стенке овощного отсека, которые впоследствии собирался показать Виктору Степановичу. Будучи в прошлом участковым, тот должен был знать все подробности того, что здесь происходило. Возможно, и о Федоре он расскажет что-нибудь интересное, что может значительно дополнить картину событий, сложившуюся в голове Тима.

Тим окончательно утвердился во мнении, что Федора и есть Луковая ведьма. Осталось лишь найти ее, но куда же она подевалась? Он нутром и кожей чувствовал, что она где-то здесь, прячется в одном из отсеков, наблюдает за ним и гадает, почему это он раньше убегал от нее, а теперь вдруг так осмелел. «Что ж, пришел черед поменяться местами!» – про себя усмехнулся Тим и, поднявшись на ноги, решительно заглянул внутрь отсека, отмеченного надписями. Фонарик в телефоне вновь пригодился: луч света скользнул в отсек, подсвечивая его темное нутро и дно, бугристое от слипшихся и давно высохших овощей.

Убедившись, что старухи в этом отсеке нет и не было (сухая корка на дне выглядела неповрежденной), Тим перешел к следующему, но и там оказалось пусто. Однако он подозревал, что в момент его появления старуха спряталась и не успела далеко уйти от этого места. Заглядывая в отсеки, Тим каждый раз готовился к тому, что обнаружит там старуху, и опасался, как бы она не вцепилась ему в лицо, поэтому прикрывался сгибом руки, в которой держал телефон с включенным фонарем. Вскинув руку в очередной раз, он ударился выставленным вверх локтем о полку, тянувшуюся над отсеками, и выронил телефон. Тот упал в отсек, и звук падения показался Тиму неожиданно гулким. Принявшись шарить руками по дну отсека, Тим ощутил под пальцами чистые сухие доски, на которых не то что «овощной» корки, но даже малейшей соринки не было. Телефон обнаружился в дальнем углу, и чтобы достать его, Тим сильнее подался вперед. В этот момент стенка отсека под ним зашаталась, и он, не удержавшись на ногах, нырнул внутрь вниз головой; его ноги при этом взмыли вверх и остались торчать снаружи. Подтянув их к себе, Тим принял удобное положение, потер ушибленную макушку и, подобрав телефон, направил луч света на шаткую переднюю стенку, чтобы посмотреть, что с ней не так.

Стенка оказалась дверцей!

Впрочем, он догадался об этом раньше, чем увидел дверные петли, а затем и небольшой засов, запиравший дверцу изнутри. Это открытие навело Тима на мысль о том, что отсек использовался в качестве убежища. Если бы не телефон, упавший туда, Тим, скорее всего, прошел бы мимо. Ну а теперь он, пожалуй, здесь задержится!

«Не нужно быть гением, чтобы догадаться о предназначении внутреннего засова: он помогает скрыть от посторонних глаз наличие в отсеке дверцы. Но вот зачем она понадобилась? – задумался Тим. – Кто угодно может заглянуть в отсек, какое же это убежище? Но поскольку дверца имеется, в ней наверняка заключается некий смысл».

Он озадаченно поскреб затылок и вновь выронил телефон. Тот с глухим стуком ударился о доски, и где-то далеко под полом прокатилось отчетливое гулкое эхо. Тим весь покрылся гусиной кожей, догадавшись, что дно отсека находится над обширным пустым пространством. Ему захотелось немедленно подняться наверх, на солнце, но вместо этого он принялся обследовать пол в поисках крышки люка, хотя мысль о том, что крышка найдется и ему придется открыть ее, пугала его до умопомрачения.

Однако ни малейшего намека на наличие люка в полу Тим не обнаружил. Он ощупал все доски, пытаясь подцепить и приподнять каждую в надежде на то, что она окажется краем крышки, но безуспешно. В одном месте из щели торчал обрывок веревки. Тим дернул за него, но не смог вытянуть веревку, намертво застрявшую в полу между досками. Веревка вполне могла бы служить для поднятия крышки, но ни одна доска даже не шевельнулась.

Тем не менее Тим не сомневался, что крышка должна быть именно здесь, в этом отсеке, иначе зачем было делать в нем потайную дверцу? Либо люк забили наглухо – возможно, потому, что надобность в нем отпала, либо… он был заперт с обратной стороны, и это означало, что кто-то находился там, под полом, прямо сейчас!

Тим вздрогнул от этой догадки и едва удержался, чтобы не броситься прочь из подземелья. И хотя он уже знал, что Луковая ведьма – обычная старуха, мысль о ее близком присутствии все равно приводила его в ужас. Вот какую силу имеют слухи, даже если не веришь в них! Нет-нет да и подумаешь, что дыма без огня не бывает.

Еще раз обследовав пол в отсеке, Тим подсветил телефоном каждую щель, но ничего не разглядел и решил, что вернется сюда позже. Голод давал о себе знать заунывным урчанием в животе, а после бессонной ночи рябило в глазах; необходимо было восстановить силы перед тем, как залечь в засаде в ожидании появления старухи. Тим решил, что лучше всего будет подкараулить ее, дождавшись, когда она сама выберется из своего убежища: ведь если ему удастся разобрать пол в отсеке и спуститься туда, в этом случае она увидит его первой, а ему хотелось, чтобы было наоборот.

Когда Тим наконец выбрался из промозглой темени подземелья и отправился к «своему» корпусу, «Лучики» уже пламенели в лучах заходящего солнца. Минуя здание, в котором обнаружился стенд с фотографиями, Тим бросил быстрый взгляд в окно зрительного зала. Нарисованные дети вновь показались ему живыми. Они ярко сияли в солнечном свете на старой облупленной стене, как бы освещенные изнутри, и, казалось, смотрели на него с одобрением, словно он сделал что-то такое, чего они от него ждали. Ощущение, что перед ним призраки утонувших детей, было настолько сильным, что Тим, несмотря на всю абсурдность подобного предположения, вскинул руку и помахал им.

По дороге он свернул к умывальникам, умылся и утолил жажду, а затем, подобрав валявшуюся на земле жестяную банку из-под газировки, как следует прополоскал ее и наполнил водой, собираясь запить ею ужин (если тот, конечно, еще не протух, пролежав на подоконнике в полиэтиленовом пакете почти два дня).

Опасения по поводу ужина оказались не напрасными: от свертка с курицей жутко воняло, и Тиму пришлось его выбросить, а вот пирожки оказались вполне съедобными, и хотя их оставалось всего три штуки, но этого вполне хватило, чтобы насытиться и надеяться на то, что до следующего утра не придется думать о еде.

Едва Тим покончил с пирожками, в кармане ожил телефон. Звонил отец.

– Сейчас я передам трубку маме, – произнес он без предисловий, не считая короткого приветствия, и добавил: – Умоляю, не говори лишнего! Не время рассказывать ей о снимке, маске и о том, что ты находишься в «Лучиках». Скажи, что ты дома, готовишься к учебе, и что у тебя терялся телефон. Этого достаточно.

– Но если мама узнает о маске, это может ей помочь. К тому же я нашел письма детей к своим родителям, в которых они сообщают, что Федора заставляла их чистить лук и пугала Луковой ведьмой! Это точно она, пап! Это Федора!

– Очень любопытно, и все же пока не распространяйся об этом… – устало забормотал отец, не проявив к новости о письмах должного интереса. – Повторяю, маме не надо сейчас знать о том, что ты в «Лучиках».

Тим решил не настаивать.

– Ладно, пап, как скажешь…

Из динамика донесся звук шагов, скрипнула дверь – судя по всему, отец зашел в палату к матери; послышался его далекий голос: «Дорогая, это Тим…», и спустя миг Тим услышал слабый мамин возглас:

– Сынок?!

– Привет, мама! Как ты?

– Я знаю, что ты там, в лагере… – с ходу выдала она. – Ведьма мне сказала…

Мама говорила очень тихо, но уверенно, и Тим не смог ей возразить, но и соглашаться не стал, не желая нарушать данное отцу обещание.

– Она сказала, что лодка перевернулась по моей вине, что это я создала панику, поэтому они утонули. Но во всем обвинили ведьму, хотя она хотела только напугать их, потому что они тоже ее напугали…

Мамина речь, быстрая и прерывистая, была похожа на бред. Тим никак не мог уловить суть, но не пытался переспрашивать и уточнять детали, подозревая, что едва ли получит внятный ответ. Мама понизила голос до шепота, словно боялась, что ее слова могут достичь чужих ушей:

– Ведьма сказала, что я должна заплатить за свой грех и ты можешь стать моим искуплением. Ей нужно мое согласие, чтобы заполучить тебя, а иначе лодка перевернется снова и погибнут еще дети… Много детей! Мне очень жаль, Тим! Луковая ведьма заманила тебя в ловушку, и это моя вина…

– Ну что ты такое говоришь, мам?! Ни в чем ты не виновата!

– Ш-ш-ш!.. – Она возмущенно прервала его и неожиданно громко воскликнула: – Ты ничего не знаешь! Все началось из-за меня, и теперь этому не будет конца! Ведьма никогда не остано…

Внезапно мама замолчала на полуслове. Тим взглянул на экран телефона и, увидев, что тот разрядился, чуть не взвыл от досады. Слова утешения и поддержки, готовые сорваться с его языка, так и остались невысказанными.

«Она же совершенно не в себе! – подумал он, чувствуя, как внутри все всколыхнулось от отрезвляющего осознания того, что мамино психическое здоровье заметно ухудшилось и это может быть необратимо. Теперь он не был так уверен, что, разоблачив Луковую ведьму, сможет тем самым изгнать из маминой головы ее образ, прочно обосновавшийся там в последние дни. Более того, мамина тревога оказалась заразительной, а сказанная мамой странная фраза о том, что лодка перевернется снова и погибнут еще дети, почудилась Тиму зловещим пророчеством, которое озвучила мамиными устами сама ведьма.

Как бы там ни было, Тим не мог позволить себе впасть в уныние, и первое, что он собирался сделать сейчас – это рассказать матери о маске Кикиморы, несмотря на то, что отец был против. Тим считал, что хуже от этого точно не будет, поскольку мама все равно уверена в том, что он находится в «Лучиках». Интересно, она снова угадала, как было с одеждой, или…

Отогнав мысли о нечистой силе, которые вновь полезли в голову, Тим сосредоточился на поисках зарядного устройства для телефона, надеясь на то, что им можно будет воспользоваться в сторожке. Его надежды оправдались, и вскоре он, добравшись до сторожки и проникнув внутрь сквозь брешь в заколоченном окне, подключил телефон к розетке, которую даже долго искать не пришлось – первая попавшаяся оказалась исправной. Однако разговор с матерью так и не состоялся: когда Тим набрал номер отца и попросил его передать матери трубку, тот ответил, что уже уехал из больницы.

– Мама сама собралась ехать в «Лучики», – сообщил он упавшим голосом. – Требует, чтобы я отвез ее. Поссорилась с врачами, настаивая на том, чтобы они ее выписали. Даже не знаю, что мне делать, Тим!

– Зачем ей приезжать? Если так нужно, я вернусь домой завтра, с первым же автобусом!

– Поздно! Боюсь, что это уже не поможет. Кажется, мама собирается отдать ведьме свою жизнь в обмен на твою.

– Она так сказала?!

– Нет, но у нее все на лице было написано.

– Ты же не позволишь ей поехать сюда?!

– Предлагаешь посадить ее под замок? – Отец хрипло рассмеялся, и Тима встревожил этот странный смех: так смеются люди, когда смиряются со своей участью, потеряв веру в то, что от них еще что-то зависит.

– Уж лучше так, чем… – начал было Тим, но отец перебил его:

– Принудительное лечение в психиатрической клинике – вот о чем я думаю в последнее время. Но ведь она никогда меня не простит! Я не могу с ней так поступить. Мне только и остается, что наблюдать за тем, как она постепенно сходит с ума, и я не смогу простить себе, если потеряю ее из-за своего бездействия. Такой вот заколдованный круг.

– Заколдованный круг… – эхом повторил Тим и ободряюще воскликнул: – Ничего, пап, скоро мы выберемся из этой ловушки, а тот, кто ее устроил, сам в нее попадет! Вот увидишь, у нас все будет хорошо!

Упоминание о заколдованном круге неожиданно вызвало у Тима ассоциацию с кругом, который чертят для того, чтобы уберечься от нечисти. Перед его мысленным взором возник гоголевский Хома Брут, дрожащей рукой рисовавший круг на полу церкви, где стоял гроб с панночкой.

Отправляясь в овощехранилище выслеживать старуху, Тим свернул к площади с бетонными пионерами, покопался в обломках, валявшихся рядом со статуей горниста, и выбрал один, густо покрытый побелкой с одного бока.

– Луковой ведьмы не существует! – сообщил он горнисту, косившемуся на него белым глазом. – Но круг начертить не помешает. Это не значит, что я верю в ведьм и всякую нечисть, но внутри круга мне будет спокойнее.

Горнист, разумеется, ничего не ответил, но весь его вид словно говорил Тиму: «Посмотри на меня, на мои отбитые бока и конечности! Разве я стал бы таким, если бы Луковой ведьмы здесь не было?! Разве мой лагерь пришел бы в такой упадок, если бы ведьмы не существовало? Она разрушила весь мой мир! Во всем виноваты ведьмы, дружище, ведьмы и прочая нечисть! Это факт, хочешь – верь, хочешь – не верь. И не надейся, легко не будет, так что все правильно, черти круг!»

Тим со вздохом сунул кусок бетона в карман и отвернулся от горниста, не желая продолжать диалог, который на самом деле он вел не со статуей, а со своим внутренним голосом, и этот голос мог еще много чего наговорить, например, убедить его отказаться от ночного дежурства в овощехранилище. А ведь это последний шанс поймать старуху! В лицо Тиму дохнул вечерний ветер и, казалось, выдул из него остатки храбрости. Тим вновь почувствовал себя жалким и глупым, бессильным против страха, растущего с каждым шагом, приближавшим его к подземелью. И вновь его ноги дрожали на ступенях лестницы, ведущей в затхлую тьму, а кусок бетона, которым Тим чертил круг на полу, норовил выскользнуть из его пальцев, точно живой.

Прежде чем занять наблюдательный пост, Тим заглянул в отсек, в котором, по его мнению, находился люк, и подергал за веревку, торчавшую между досками; результат был таким же, как и в прошлый раз: доски остались неподвижны. Затем он прошелся вдоль отсеков, заглядывая в каждый, и, убедившись, что все они пусты, отправился в дальний конец подземелья, где приметил удачное место для наблюдения, откуда можно было обозревать нужный ему отсек, оставаясь незамеченным. Очертив вокруг себя непрерывную круговую линию, Тим расстелил в центре круга плед, прихваченный из сторожки, уселся на него и превратился в слух. Даже самый слабый шорох не мог остаться для него незамеченным, но никаких звуков не было, а в глазах вскоре зарябило от напряжения, и он их закрыл, хотя и понимал, что так его наверняка сморит сон.

Тим позволил себе уснуть, чтобы избежать очередного позора перед самим собой: он подозревал, что не осмелится выйти из круга, когда старуха выберется из своего укрытия. «Зря я начертил этот круг! – подумал он, укладываясь на бок и подтягивая колени к подбородку. – С другой стороны, легко быть смелым при свете дня, только вот после захода солнца все меняется, словно сама ночь обладает колдовской силой и способна превратить тебя в жалкого труса, а немощную старуху – в коварную ведьму». Какое-то время Тим все же пытался бороться со сном, но в большей степени делал это для очистки совести и в конце концов уснул.

Ему приснилась старуха. Она скользила по воздуху вдоль круга, начерченного на полу, и, пытаясь добраться до Тима, шарила костлявыми ладонями по невидимой преграде, в точности как панночка из «Вия», только в отличие от той она не смеялась, а плакала, – кровавые слезы ручьями стекали по ее лицу, разглядеть которое Тим никак не мог от того, что старуха слишком быстро двигалась, буквально волчком вращаясь вокруг него. Когда же она остановилась, оказалось, что лицо у нее обычное, живое, не очень-то и старое и совсем не страшное. Ничего общего ни с тысячелетней мумией, ни с маской Кикиморы – обычная пожилая женщина чуть за шестьдесят, которую и старухой-то не назовешь. Бросалось в глаза сходство с Аллой – такие же черные глаза, крупные черты лица, сердито поджатые губы… «Федора!» – догадался Тим, и в тот же миг фигура женщины начала сдуваться подобно проколотому воздушному шару, телосложение изменилось, сделавшись субтильным и нескладным, как у подростка, а черты лица пришли в движение, поочередно повторяя тусклые портреты погибших детей из черного альбома. Это многоликое существо улыбалось Тиму, но не весело и приветливо, а недобро и презрительно, и вдруг крикнуло хриплым густым басом:

– Вставай, смотритель хренов! Смену сдавать пора!