Ван Жунсин принёс Чжу Вансяна в собственные покои и осторожно уложил на кровать. Мин Лу стоял и смотрел на это с растущим раздражением. Сначала появился бог войны и отнял у него матушку, теперь какой-то незнакомец явился и предъявляет права на Ван Жунсина.

Мин Лу сжал кулаки и припечатал:

– Незнакомцев на постель в личных покоях не укладывают.

– Лу-эр, – сказал Ван Жунсин.

– И почему это прозвучало так, словно ты меня хочешь выпроводить? – возмутился Мин Лу. – Ты не можешь меня прогнать! Это мой дворец!

– Но мои покои, – возразил Ван Жунсин. – Лу-эр, я всё тебе объясню позже… когда пойму сам.

– Что? – поразился Мин Лу, но, видя, что прямо сейчас брат ему ничего объяснять не собирается, буркнул: – Да уж придётся.

Он вышел, из вредности хорошенько хлопнув дверью.

Ван Жунсин поглядел на старого слугу, который копошился у изголовья кровати, что-то бормоча. Заметив его взгляд, старый слуга тут же принялся кланяться и повторять:

– Не гневайтесь на моего хозяина. Ещё в детстве он, наслушавшись сказок о боге войны, лишился рассудка. Он всегда был впечатлительным ребёнком. Он заговаривается, не слушайте его.

– Да что ты понимаешь? – в беспамятстве пробормотал Чжу Вансян.

Старый слуга принялся охать и, достав из-за пазухи тыквенную бутыль, хотел было прижать её к губам Чжу Вансяна, но Ван Жунсин остановил его повелительным жестом:

– Выйди. Если ты мне понадобишься, я тебя позову. Что за бутыль у тебя в руках? Чем ты пытался его напоить?

– Это лекарство, от него хозяин успокаивается.

– Оставь там, на столе, – велел Ван Жунсин.

Ослушаться старый слуга не посмел. Всё-таки этот человек был вторым после императора. Пятясь, он покинул покои.

Ван Жунсин накрыл рот пальцами и неотрывно смотрел на Чжу Вансяна. В мыслях у юноши был такой хаос, что он с трудом оставался в сознании.

Ему всегда, с самого его рождения снились странные сны, зачастую кошмары. Он видел места, в которых никогда не бывал, людей, которых никогда не встречал. В его снах шли бесконечные сражения со страшными на вид людьми и кровожадными демонами-змеями. Он почти не запоминал эти сны, смутно помнил лица тех, кто ему привиделся, при пробуждении, но они, возвращаясь снова и снова, поселили в его душе неизбывный страх.

Куда в больший ужас его привело осознание, что сны стали превращаться в реальность. Бог войны, явившийся в мир смертных, выглядел точно так же, как и человек в его снах. Только тогда он богом, кажется, ещё не был, но доспехи были точь-в-точь такие же. Но это он ещё мог списать на то, что вырос на легендах о боге войны и видел его портрет в дворцовом храме. А вот когда из-под земли появилось чудовище – красноглазая змея…

Потрясение было настолько сильным, что сознание Ван Жунсина пробудило спящие глубоко в душе воспоминания. В тот момент, глядя на демона, он осознал, что он не Ван Жунсин, вернее, что он не только Ван Жунсин, но ещё и Цинь Юань – так его когда-то звали, и что снились ему не кошмары, а обрывочные воспоминания о его прошлой жизни, хоть он никогда не слышал, чтобы такое случалось с кем-то ещё.

С того дня сны его стали ярче, Ван Жунсин помнил их так же хорошо, как события вчерашнего дня. Именно благодаря снам он много чего вспомнил.

Не все сны были кошмарами, от некоторых веяло теплом. В них был человек, лица которого он всё ещё не мог разглядеть, но чувствовал, что знает его лучше себя самого. В них он услышал имя этого человека и смог вспомнить, как того звали полностью. Янь Гун. Это имя тоже встречалось в легендах о боге войны, но портретов царского евнуха не осталось, потому появление его во снах Ван Жунсина уже нельзя было списать на всего лишь игру подсознания. Он уже теперь не так боялся засыпать, как раньше: эти тёплые сны его успокаивали.

Когда Ван Жунсин увидел за воротами Чжу Вансяна, то каким-то невероятным образом понял, что это именно тот человек из его сна, но был так ошеломлён его внезапным появлением в реальности, что лишился дара речи. Имя само слетело с губ:

– Сяогун… – и вот тогда-то печать, некогда наложенная на душу водой забвения, сломалась полностью.

А в следующий момент Ван Жунсин уже сжимал Чжу Вансяна в объятьях, не давая ему упасть. Видно, потрясение оказалось слишком велико и для него.

Мысли у Ван Жунсина ещё путались, воспоминания одно за другим яркими вспышками пронзали мозг, но кое-что он знал совершенно точно: этого человека, которого он держит на руках, он от себя ни за что не отпустит.