Большого труда стоило старому слуге убедить Чжу Вансяна не отправляться сразу во дворец.

– Молодой господин, – увещевательно говорил старик, – вы устали с дороги. Выспитесь сначала. Вы собираетесь встретиться с одним из царедворцев. Приведите себя в порядок. Переоденьтесь, чтобы вернуть себе представительный вид. Вы ждали тысячу лет, разве не сможете подождать ещё немного?

– Я что, так скверно выгляжу? – сердито буркнул Чжу Вансян, пытаясь оглядеть себя со всех сторон.

Да, надо признать, одежда выглядела несвежей. Когда он переодевался в последний раз? Ещё до выезда из Змеиного Котла? Проведя рукой по лицу, он обнаружил щетину.

Волосы на лице Чжу Вансяна всегда забавляли: будучи евнухом, он был лишён необходимости брить лицо, а в первых перерождениях он даже специально отращивал длинные бороды просто потому, что теперь мог это сделать. Но волосы на лице делали его неузнаваемым.

– Да, от бороды нужно избавиться, – пробормотал Чжу Вансян.

Старый слуга, видя, что хозяин склоняется к его предложению, продолжал уговаривать Чжу Вансяна снять комнату на постоялом дворе, ссылаясь ещё и на то, что таскать с собой сундуки с поклажей тяжело и вообще странно, если собираешься в императорский дворец. Да и лошадь с повозкой нужно где-то оставить.

– Лошадь и повозку продай, – распорядился Чжу Вансян, – отсюда я уже не уеду. Мне суждено остаться здесь, как бы ни повернулась жизнь.

Говорил он убеждённо, но старый слуга пришёл в ужас от его слов, решив, что младший господин в минуту просветления осознал, чем кончится его безумная авантюра. Разумеется, если его казнят, то отсюда ему уже не уехать.

Чжу Вансян имел в виду вовсе не это.

Он решил остаться в столице, чем бы ни обернулась встреча с перерождённым Юань-эром. Он любил этот город – тогда и теперь. Столица изменилась, но по-прежнему оставалась его городом, оплотом его воспоминаний. Тысячу жизней Чжу Вансян стремился попасть сюда, чтобы вновь пройти по этим улицам, подышать этим воздухом. Здесь лучше помнилось прошлое. Здесь были храмы, посвящённые Цзэ-Цзэ, в которых он никогда не молился, потому что считал себя недостойным войти в храм и молиться богу, которого однажды предал. Да и был ли в том смысл?

Сомнительно, чтобы небожители слышали мольбы и вообще слова простых смертных, которые те возносили в храмах. Никто и никогда ещё не получал прямого ответа на свои молитвы. Даже монахи поговаривали, что небожители могут лишь чувствовать аромат воскуренных благовоний, который иногда притягивает их в мир смертных, потому в храмах всегда должны гореть палочки благовоний и ароматические курильницы: чем плотнее дымовая завеса, тем больше шансов, что её заметят на Небесах. Конечно, чудеса изредка случались (вероятно, устроителями были духи, незримо обитающие в мире смертных, а вовсе не небожители), но на одно чудо приходились тысячи безответных молитв. Уж скорее было поверить в демонов, чем в богов: демонов-то Янь Гун видел.

Итак, Чжу Вансян дал себя уговорить, и старый слуга снял для него лучшую комнату на постоялом дворе. Лошадь с повозкой он, конечно же, не продал, велел слугам устроить её на конюшне.

Чжу Вансян, оглядев комнату, остался ею доволен, но поскольку краем уха, пока они добирались до постоялого двора, слышал толки о говорящих лисах, то велел старому слуге расклеить в углах талисманы. Хоть он и не собирался оставаться на постоялом дворе дольше одной ночи, но провести её хотел спокойно, без оглядки на демонов и злых духов, которыми в столице, по его разумению, кишмя кишело. Старый слуга подчинился.

Окна постоялого двора выходили как раз на императорский дворец. Чжу Вансян упёрся ладонями в подоконник и вперил взгляд вдаль. Ему ещё предстояло увидеть дворец вблизи, узнать, что от прежнего дворцового комплекса не осталось ровным счётом ничего, кроме незыблемой башни Саньму да злополучного пруда, где некогда водились разноцветные рыбы. А ещё сохранились окружающие дворцовый комплекс каменные стены, их и отсюда было видно. Их тысячелетиями укрепляли и обновляли, и теперь пробить их не смог бы даже каменный болван – стенобитное орудие, использовавшееся в былые времена при осаде крепостей.

На него нахлынули воспоминания. Чжу Вансян улёгся на кровать, не переодеваясь – старый слуга опять принялся квохтать и сокрушаться – и погрузился в полудрёму, позволяя воспоминаниям себя захватить. Если он собирается рассказывать Юань-эру их прошлую жизнь, он и сам должен хорошенько всё помнить – от их первой встречи до последнего расставания.

Он и сам не заметил, как крепко заснул. Старый слуга воспользовался этим, чтобы написать и отправить письмо в семью Чжу. Он рассуждал так: если младший господин попадёт в передрягу, возможно, стоит выделить тире с двух сторон то потребуется всё влияние семьи Чжу, чтобы вызволить его. Это, конечно, если молодому господину не отрубят голову сразу же – за такие-то дерзости! От слуг на постоялом дворе он разузнал, что в столице по древнему обычаю казнят редко, но могут жестоко изувечить преступника в назидание остальным. А ещё, что юный император невероятно вспыльчив: любое неосторожное слово могло стоить слуге или просителю если не жизни, то хорошей порки.

Тревожные мысли не давали старому слуге спать всю ночь. Он обречённо вздыхал, охал, бормотал молитвы, пока проснувшийся Чжу Вансян не швырнул в него подголовником: со сна он принял старика за призрака, явившегося стоять у него над душой и шептать какие-то жалобы, а когда понял, что это всего лишь Лаобо, то страшно рассердился.

Удивительно, что после всего этого Чжу Вансяну вновь удалось заснуть, и причём так крепко, что добудиться его старый слуга смог лишь к полудню следующего дня.