Пасха. Буддийский божок сидит на порожке —

попой ко мне, мордой к балкону

(весь обласканный солнцем, с хвостиком посерёдке),

буркает на прохожих, заливается периодическим басом.

– Ну что, – говорю, – Барабашка, не веришь

в нашего бога?

Обернулся божок, улыбается, не отвечает.

А ведь раньше было не так: вот уж любили друг друга —

так это любили,

гнали на место, бегали друг за другом,

я с мокрой тряпкой – за ней, а она – от меня и по кругу,

забивалась чёрным комком под трубу в туалете,

закрывала глаза, утыкалась мордою в угол,

и, как цуцик, дрожала и была так тлетворно – моя.

А бежать было некуда: был я один на свете,

круглый, как бог, и безжалостный, как земля.

И так всё это было по-пахански, по-лагерному,

скучно, невыносимо,

что однажды она приползла ко мне утром

(четырёхмесячная), после очередных побоищ,

вскарабкалась мне на грудь,

легла и заснула,

и такая тоска воцарилась,

что я только смотрел брезгливо

на нежный её звериный затылок,

на поникшие уши её, на пахучий детский висок —

и вдруг так отчетливо понял: Я НЕ ЛЮБЛЮ ТЕБЯ

И УЖЕ НИКОГДА НЕ СМОГУ ПОЛЮБИТЬ —

НЕ ПОЛУЧИТСЯ.

…а когда мы очнулись – уже наступила весна

и мы спали обнявшись, как две разноцветные гусеницы,

и сквозь наши горячие руки

бил любви равнодушный ток.

Вот и мы… Как устанем мы оба, и ты скажешь мне «уходи»,

соберу я в солдатский мешок свои плюшевые игрушки,

миску, ложку, лоток, поводок, все собачьи справки свои,

и вползу попрощаться с тобой

и – усну на твоей груди…

Но уже на будущий год – я проснусь равнодушной кошкой.

Потому что любовь прохладна. – И никакая она не твоя,

да и я никакой не бог, чтобы быть беспощадным и душным,

ведь горячей – бывает шкурка, твой живот и моя рука,

а любовь, что меж нами течёт, как изнанка цветка, —

равнодушна.

Даже страшно подумать, что я,

тут живущий который год,

ничего не знал про любовь

(и так много уже не узнаю) —

а цветок открывает утром свой большой

тёмно-розовый рот,

ну а там тёмно-синий огонь —

непогашенный – полыхает

и не гаснет… За этот измятый на солнечном

ветре огонь

ты отдашь постепенно – и тело, и ум, и ладонь,

с нарисованной в детстве чудесной

и скушной судьбой,

но кому интересно, чего там сгорело с тобой.

Вот и мне безразлично… Ни с женским душным пупком,

ни с мужским безобразьем, ни с пишущим человеком,

ни с собакой (ударишь её, а она – уже лижет, любя)…

– Я хочу быть солнцем косым и прохладным ветром,

и цветком – распускающимся без меня.

Потому что не надо «достроить», а надо разрушить себя,

перейти мал помалу в осознанный блеск и пробел —

растрепавшейся буквой на кончике языка,

чтобы то, что ты хочешь сказать,

ни один повторить не хотел.

Ты сегодня себе обещал: в этот год и на несколько лет

(сколько есть их) вперёд, – улыбающийся и безоружный,

я смотрел и буду смотреть в равнодушный

трепещущий свет,

ни круглей, ни румяней

которого нет, – и не нужно.

Но тогда – отчего мне так жаль —

что во тьму, потоптавшись, пойдёт,

недолюбленный мной,

этот шелест и трепет и пыл:

эта грубая женская жизнь, этот твёрдый мальчишеский рот,

и скулящий комок темноты, что я на руки брать не любил…

– Оттого, мой хороший, и жаль,

что в конце бесконечного лета,

(а сейчас я с тобой говорю – у кровати – из тьмы и огня),

ты был круглым солнцем моим и моим

беспощадным ветром,

и единственным страшным цветком,

раскрывавшимся – для меня.