– А я тоже однажды катался на роликах
(был я совсем большой,
от большого ума и катался), но так пахли
весной деревья, —
говорит мужичок под сорок, какой-то весь никакой:
– Я упал об асфальт с размаху. Ударился головой.
Теперь у меня – каждую ночь виденья.
– А зато у меня – когда в июле отключают
горячую воду, —
говорит сосед, водитель «Газели», —
я возвращаюсь с завода грязней собаки,
я беру обмылок «Ромашки» и тру ледяные руки.
И тогда у меня на руках проступают – знаки.
– А ко мне, – пишет русская женщина из Лондона,
сорока пяти лет, —
когда я лежала под капельницей на Каширке,
в серьёзной больнице,
ко мне приходил триединый бог: дух, сын и отец,
но у них почему-то были красивые мусульманские лица.
– А ко мне, – говорит последний, —
когда мне было семь или шесть —
из-за снотворного (феназепама) ко мне приходили
мёртвые и живые, а первым пришёл
белый полярный медведь,
феназепам мне давали родители, очень меня любили.
…А вот я – никаких не вижу видений,
мне нечего вам рассказать,
всё, что есть у меня, – грубые шаткие рифмы,
и хотя я только свидетель, а не отчим тебе и не мать,
но я беру тебя (к примеру, последнего) на руки
и кормлю тебя крупной брусникой.
Потому что в конечном счёте – в стихах должен быть
стол и стул,
чашка и миска, и много всякой еды,
чтобы люди попили-поели
и ушли от тебя навсегда, – продолжая слизывать с губ
изумлённые крошки брусничного стихотворенья.
____________________
«…О какой „технике“ вы говорите? О технике – как об умении в мёртвую форму вложить якобы совершенное содержание?.. Техника – это когда ты берёшь кусок неба, кусок ветвей и себя, лежащего в постели рядом с человеком, которого ты любишь, и каким-то образом изымаешь это всё из текущей мелкой жизни и вставляешь в рамку. Вот это техника.
И если ты смог сделать так, что это живёт после того, как ты это сделал, пусть даже рамка (как это, допустим, бывает на фотографии, иногда перерезает половину плеча, и плечо уходит за кадр) – вот это техника.
Это когда ты каждый раз берёшь кусок жизни и филигранно, как хирург, не умертвив и не уничтожив его, переносишь его куда-то – это может быть всё, что угодно, не обязательно стихи, не обязательно фотография, это может быть в конце концов архитектура, всё, что угодно – вот этобожественная техника.
В Японии вроде существует такое направление, как расписывание то ли ширм, то ли панно. Представьте себе, что на панно нарисованы птицы, и вдруг одна птица вспархивает. Вспархивание птицы и есть, собственно говоря, задача настоящего стихотворения».