Я с детства сладок был настолько, что меня

от самого себя, как от вина, тошнило,

а это – просто бог кусал меня,

а это – просто жизнь со мной дружила.

Уже – всей сладостью, всей горечью – тогда

я понимал, что я никем не буду,

а этой мелочью, снимаемой с куста,

а этой формойсамого куста

а этой ягодой блаженной – буду, буду.

Цветочным грузом – в чьих-нибудь руках,

отягощённый нежностью и силой,

я утром просыпался в синяках,

но это бог – жевал меня впотьмах,

но это просто – жизнь меня любила.

Так – в лихорадках каждого куста,

обсыпанного розоватой сыпью,

я узнавал и вспоминал себя:

ты – заразил меня, ты – наказал меня,

ты – этой мелочью бессмысленной – рассыпал.

Я знаю, что я временно живу,

но ради этих – белых, синих, алых,

так мало давших сердцу и уму, —

о нет, пожалуйста, не начинай сначала.

Пустьэта книга, пусть – она – стоит,

вся в горьких ягодах, вся в вмятинах уродства,

смотри, смотри, – она сейчас прольётся

прощальным ливнем ягод и обид.

О, дай же мне – таким же светлым днём

всей этой сладостью и горечью напиться,

стать этой гущей ягод – а потом

перевалиться на твою страницу

цветочным ливнем, ягодным дождём.

И больше –никогда – не повториться.

Нигде – ни с кем – никак – не повториться,

ни там, ни здесь,

ни дальше – ни потом.