И ЧТОБЫ ЖИЗНЬ ТВОЯ ВСЮ ЖИЗНЬ СТОЙМЯ СТОЯЛА

ОДНИМ УПРУГИМ И ЦВЕТУЩИМ КУБОМ

И ЧТОБЫ ВСЁ ЭТО ТВОЕЙ МОГИЛОЙ СТАЛО,

НО ТОЛЬКО Я ТВОЕЙ МОГИЛОЙ БУДУ.

Это я —

в середине весны, в твёрдой памяти, в трезвом уме,

через головы всех,

из сухого бумажного ада —

это я – так свободно —

к тебе обращаюсь,

к тебе,

от которого мне – ничего, кроме жажды, не надо.

Потому что сейчас —

через почки и глыбы идя,

из-под почек и глыб – я сейчас

так отчётливо знаю,

что из всех претендентов

ты – всё ж таки выбрал – меня,

потому что я старше тебя и себя защищать

не желаю.

Этоты полстолетья спустя —

ты с меня соскребёшь эту ложь

и возьмёшь,

как тюльпан, как подростка, за мою лебединую шею.

Только что ж ты так долго,

так долго навстречу идёшь,

только что ж это я —

так безропотно – ждать не умею.

О, как тужатся почки в своем воспалённом гробу,

как бесстыже они напряглись, как набухли

в мохнатых могилах —

чтобы сделать всё то, чегоя – не хочу, не могу,

не желаю, не буду,

не стану, не должен,

не в силах.

Но зато я способен бесплатно тебе показать

(всё равно ведь уже

никуда не сдрыснýть и не деться),

какдействительно надо – навстречу любви

прорастать,

какдействительно надо – всей жизнью —

цвести и вертеться.

…За одну только ночь, в преждевременном

взрыве листвы,

всё так жадно рванулось – с цепи,

всё так жарко – в цвету – пламенеет.

Вот и я —

отпускаю тебя – из прохладной своей пустоты,

потому что никто (даже я) на тебя этих прав —

не имеет.

И не важно, что, может быть, я

всё, что есть у меня, – отпускаю.

Эта жизнь и могила – твоя.

Золотая она, золотая.