Землёю пахла, воздухом пылила,

а выпила меня и отпустила

(ну вот и пусть сама в земле лежит).

У молодости безобразный вид,

когда она уже остыла.

Да и без нас уже напичкана по горло

земля, как курица, но вот приснилось мне,

что мой отец (точнее, папа) умер

и на прощанье – озверел во мне.

Как колобок, вертящийся, паскудный,

все прыг да скок по венам и рукам,

а мне вдруг кажется, что я его забуду,

а мне вдруг кажется, что я его отдам.

И как ни гадок мне его затылок,

но я хочу его схватить – и не могу,

и он летит, как розовый обмылок,

выскальзывая с криком в темноту.

Вот так и я уйду (и на здоровье),

и ты уйдёшь – провалишься к цветам,

но всё равно всей невозможной кожей

услышу я (и ты услышишь тоже):

Я тебя никогда не забуду, о боже, боже.

Я тебя всё равно никогда никому не отдам.

Я ведь знаю, что вроде любил, любил меня

кто-то из вас,

но вот что интересно – о, Боже мой, Боже, —

отвсюду:

из всех, из цветных, из цветочных,

распахнутых каш —

я-то тебя никогда-никогда не забуду,

ты же меня – никогда никому не отдашь.

Я говорю —

из такой очевидной пурги,

из черешен таких, из такого расцветшего чуда:

господи, боже ты мой, я тебе никогда не забуду

ни поганую мякоть мою, ни шершавые руки – твои.

Но зато – по молочной реке,

по кисельным твоим берегам,

убираясь в зелёный подвал

под цветную весеннюю груду —

так как я под тобою, никто никогда не лежал.

Я тебя всё равно, всё равно никогда не забуду.