Сколько слагалось этих разных кровей,

нудных, приблудных, славянских, татарских,

слепых,

чтобы я запомнил

этот последний полдень,

это дерево вместо себя,

этот солнечный гипертекст.

Что это было, неважно, сейчас уже не понять,

но я сделал описку в словах «четвёртого декабря»

в телефоне,

и вот четвёртого декатэ я,

в пять-шесть часов после меня

много прекрасных сломанных

неотменимых вещей

постучали мне в сердце,

тесными локоточками заскреблись,

а в двенадцать утра

возник голос,

который сказал мне:

Иди.

Я встал и пошёл.

Я шёл мимо умных домов и мимо жёлтых домов,

я шёл мимо снежных дворов и дворов зелёных,

я шёл мимо детей, выходящих из школы

и заходящих в школу,

я шёл мимо женщин, несущих русскую речь,

я шёл через речь, словно воду,

и не было сладу

с этим звуком,

который учуял меня

и решил во мне сбиться и течь.

Так и складывается невозможная, будто чужая,

безлюднее одинокого голоса,

но многоголосней вокзала;

с ошибками в произношенье, с затыками,

эками, беками,

с презрением к чужой точке зрения

на грани гражданской войны;

меньше неба, но больше берёзы,

больше боли и даже позора

меньше смерти, но больше рожденья —

так и пишется гипержизнь.

В доставках

некоторые продукты завязывают в пакеты

с наклейкой «хрупкое».

Так вот, это – не хрупкое,

эта жизнь,

жизнь чужая, жизнь уже не твоя,

а твоя – тыгыдым.

А в это время в оставленном доме

какой-то дядечка умирал,

от него уходили последние силы,

последние воспоминанья

(да и не было никаких особенных воспоминаний:

какие-то люди, какие-то имена).

Самым ясным было воспоминание о пустыне,

где-то в Израиле,

когда его везла на машине подруга

и маршрут потерялся:

джипиэс отобразила во тьме несусветную чушь.

И тогда ему показалось, что в пустыне

жизнь его заблудилась,

а через пятнадцать минут нашлась.

Но это была уже новая жизнь.

А эти пятнадцать минут,

когда они ехали через пустыню,

с потерянной джипиэс,

с отсутствующим в телефоне сигналом,

с недоступными, будто схлопнувшимися номерами,

стали его пятнадцатью смертными минутами славы,

настоящей славы,

когда ты остаёшься совершенно один,

но все на тебя смотрят:

звёзды, пески,

бывшие твои люди, несбывшиеся твои люди

и ещё кое-кто из будущих поколений —

когда ты едешь в этой быстрой коробке,

отделённый от ночи

хрупкой стальной оболочкой и кожаной дверцей,

с чужим, в сущности, человеком.

Но потом и это воспоминание стало неправдой.

Все двери рано или поздно открываются,

только там нет ничего.

Даже не коридор, не вторая дверь,

не лес, не песчаный берег, не пляж, не медузы.

Там скованный ветер.

Только твой поцелуй,

отглаголенный и солёный.

И всего только несколько букв,

в воздухе вспыхнувших на минуту,

непонятные, как компьютерный ключ, —

только я их успел прочитать.

Знаешь,

бывают такие короткие вспышки сознанья,

когда веки закрыты

и под ними ты видишь яркие объёмные сценки:

они длятся всего три-четыре секунды,

но ты знаешь всю предысторию и судьбу

незнакомых, ненужных тебе персонажей.

Только в этот раз

вдруг вторая женщина, сидящая за столиком,

меня разглядела,

посмотрела в меня, словно в камеру,

и сказала:

«Пора».

Пятого декатэ я

в пятнадцать с половиной утра

весь испещрённый стикерами и чужими словами,

с полным кириллицей сердцем,

с обнулённой солёной судьбой,

он отпер свой новый дом старым ключом и вошёл.