На веранду пойдём,

а там стоит хитровыплетенный сундучок.

Если открыть его —

мы увидим в нём небольшую куколку:

лысая головка, толстое туловище,

растянутая толстовка.

На ней пиджачок.

Что-то пишет и пишет там куколка:

вечный мальчик, фискал, старичок.

…«Доносы и доносики».

Вот как надо назвать это сумеречное тьмы говорение:

всё время хочу предложить такое название

одному литератору.

Он неплохой поэт.

Но в свободное от писаний стихов и колонок время

пишет в одной из коллективных инет-сетей

жалобные доносы.

Впрочем, жалобы его тоже мало чем отличаются

от доносов.

Я плохо сплю (возрастные бессонницы),

поэтому рано проснусь утром,

листаю ленту,

читаю: о, а вот и очередной донос.

Иногда текст стирается, иногда остаётся.

но в течение дня появляется ещё несколько белых голов.

Прям так и видишь: лежит маленький Змей-Горыныч

в борщевике,

не о трёх, а о девяти головах.

Одна высунется поверх высокой травы, другая отвалится,

вместо неё вырастет ещё три:

итого одиннадцать.

А где же двенадцатая?

А двенадцатая, как колобок, укатилась:

стыдно ей и смешно.

Катится ядовитый колобок, поёт:

«Я бабушку съел,

я дедушку съел,

медведя, старого друга, съел,

волка убил,

душу свою живую убил».

А ему навстречу жизнь,

оборотень-жизнь

в мужском роде,

о девяти хвостах:

первый хвост устный,

второй письменный,

третий хвост украден из шапочно-шляпочного магазина,

четвёртый – убежавший в 1936 году

воротник моей прабабушки,

девятый хвост – оторванный хвост Веры Холодной.

Говорит жизнь, приблизив жёлтый глаз,

к обуревшему Колобку

неприятным мужским голосом.

«Приём-приём, Земля-земля, как меня слышно?

Я твой заклятый хвост.

Земля-земля, я – твоя победа.

Ты меня никогда не съешь».

И так мы оказываемся в саду.