Если только представить вдруг

всех героев русской литературы,

сразу укол небольшой в плюшевом сердце:

умер Плюшкин, и Коробочка умерла,

и Манилов с Собакевичем умерли,

умер Онегин,

умер Безухов,

умерла героиня чеховского рассказа «Невеста».

Как Плюшкин умер, даже не важно:

как жил, так и умер.

А как Собакевич?

Как цеплялся за жизнь, как кряхтел,

как тосковал, исхудавший от боли в желудке,

по своей гречневой каше?

Где-то там в среднерусской глубинке

лежит затерявшийся камень с именем «Собакевич»:

пролетело лет двадцать, освободили крестьян,

над поставленным на колени Чернышевским

сломали дворянскую шпагу,

лет через семь родился будущий Ленин,

а Собакевич всё лежит и лежит.

Воет над ним вьюга, чирикают птички весной,

осыпается светло-осенний лес.

«Мне лягушку хоть сахаром облепи,

не возьму её в рот», —

говорил прижизненный Собакевич.

Вот и лягушка припрыгала, посмотрела:

креста над могилой давно уже нет,

действительно только камень.

И только Надя, чеховская героиня «Невесты»,

дожила до того,

что предсказывал Ленин.

«Новая жизнь, неясная, полная тайн,

увлекала и манила её».

Мы знаем, что там за полная тайн,

какая неясная жизнь у неё была:

голодала, её уплотняли, грозили ей выселеньем,

была человеком второго сорта.

Наверно, она писала в своём дневнике, лет через пять:

«Надо бы этому уже положить конец».

Но конец был не скоро.

…зато перед смертью ей приснилось

целое кладбище покойных героев

великой русской литературы

и отдельный заоблачный Чехов,

и маленький Собакевич.

Собакевич ел свою бесконечную

гречневую,

самую вкусную на том свете кашу,

а Чехов смотрел на него и смеялся.

И вдруг как почувствовали:

кто-то смотрит на них,

обернулись,

увидели кто

и сказали:

«Прости нас, Наташа».