Как творит житие свое сперва первое дерево, потом второе,

так творит забытьё моё праздничное,

подсознанье нарядное

своё пророческое, с детства мне данное, повествование.

Что в мороке тебе моём?

Как говорил раньше какой-нибудь герой

ковбойского фильма,

выходя в тугих синих джинсах

на середину салуна,

где сидят бандиты, подонки, враги:

«Я слишком стар для этого дерьма».

И как будто собирается уже уходить.

И тут же начинает пальбу.

Так и мы.

Жизнь – это математическая уловка,

как количество часов в сутках или придуманный сантиметр.

В хрестоматийное лето

мы опять соберёмся на пир:

две бутылки щекочущей нос советской Вдовы Клико,

бутерброды с докторской колбасой,

какие-то сохлые пряники —

и положим ещё рядом с собой два нагана.

Невидимое видимо.

Только что-то грустно нам на этом пиру.

Радость моя,

никто не помешает мне иметь тебя

ночью, в книге, в сноске, в тумане —

даже если ты не знаешь меня.

Разлука моя,

никто не помешает тебе

читать меня справа налево,

с пропуском, по диагонали —

особенно если меня самого давно уже нет.

Если выращивать гриб в миске на агар-агаре,

то вдруг станет понятной его настоящая форма.

Основная часть грибка, мицелий, обычно невидим:

то, что мы воспринимаем как «гриб»,

на самом деле это его преходящее фруктовое тело.

Это (почти дословно) мне написала одна

любопытная женщина

в комментариях к одному чёрно-белому в крапинку блогу,

а я сразу подумал:

«Эту мысль можно взять без кавычек».

Мы вдруг поняли свою настоящую форму.

Слишком долгая жизнь. Слишком много разлук

(и всех нас можно понять: ну не может

это длиться так долго),

слишком много любовей, слишком много прочитанных

и фруктовых книг.

Даже песни и те выдыхаются.

Слишком длинный мицелий.

– Бабушка-бабушка,

сколько ты хочешь жить?

– До ста.

– А зачем?

Мне нравится, как смеялся Тургенев над умным французом:

«…говорили о любви, о смерти, в особенности о смерти.

Каждый вставлял своё слово. Один лишь русский

на диване молчал.

– А вы что же, Тургенев?

– А я? Я не думаю о смерти.

У нас в России никто не задумывается над призраком смерти;

она остаётся далёкой,

исчезает… в славянском тумане».

В славянском тумане – мы не исчезнем с тобой:

я, стоящий над полем, на самом краю,

ты, записанная торопливой осмысленной вязью,

но слишком сложная для меня.

Слепая математика, слепая.

Но уже без всяких кавычек.

И в это лето, долгое такое,

гнилое, и на много лет вперёд,

дай счастье мне, а значит, дай покоя,

мне, той сущности, которая поет.

…И как смешны эти старые дети,

как сказал мне однажды

один мой бывший, растворившийся во мне одноклассник.

(И тоже в будущее о тебе заплачет.)

Всё, что на нём, никого не любит,

всё, что на нём, на этом уставшем скелете, не любит никто.

Что и требовалось доказать.

И тут вдруг

(через кости и старое мясо),

как через долгую-долгую рощу берёз,

сквозь твою берёзу-скелет

белый-белый, прекрасный-прекрасный

пробивает нетварный свет.