И хлынул дождь, он застучал по пол-литровым банкам,

бидону сохнущему, по японкам, китаянкам,

он застучал собой по русскому левкое

и по пиону – в лето никакое.

Гнилое лето, бабушка сказала,

но это лето капало и длилось.

А те, с кем будем мы, ещё не родили сь,

а те, с кем будем мы, уже ходили в школу,

и сердце сжалось от грядущих слёз.

Хотя причин для слёз не находилось.

И чудо продолжалось.

…А потом —

когда вырастешь,

будешь всё больше людей утешать

каким-то странным своим потаённым голосом

(и откуда берётся вдруг?),

как будто заплачка, при чет, как будто такой народный,

профессиональный,

похоронный, плачущий звук,

который выше твоего настоящего голоса.

Не ласточка – слепая математика,

она, не ты, как мальчик, обернётся.

Ребёнок вытянет,

ребёнок улыбнётся.

И о тебе заплачет.