Пелагий Иванович спит, ему снится, как мучат его ереси,

животные ереси, похожие на цветы,

похожие на насекомых (на бабочек) цветочные ереси

с большими латинскими листьями

сиреневой густоты.

Кислица по-русски, а на латинском o xalis.

Пелагий Иванович дрожит во сне, а с ним дрожит и цветок.

У кислицы такие большие лиловые лопасти,

как будто в один горшок натолкали

много-много на толстых иголках

треугольников-мотыльков.

Смысл жизни – цветочки мелкие:

их только придётся извлечь,

а потом опылить. В этом ложном соцветии

шевелится бабочка-речь.

Детство идёт, как соседское: неразгаданно.

Лето стоит сиренево-фиолетово.

Пелагий проснулся на даче – и, как суслик,

в кровати садится,

не понимает: зачем ему снится всё это?

А оно всё снится и снится.

Закуклиться в цветке, себя перевести

на медленный язык, как заблужденья наши.

…Мама с веранды зовёт: «Пелагий, кушать иди».

Маленький путник встаёт, взрослым выходит на свет,

стариком садится за стол

и ест серебристую кашу.