Приснись мне ещё раз, приснись мне ещё однажды,

приснись на прощание:

с пятого на десятое, с четверга на пятое,

с ангины на пятницу, с пятницы на июнь,

не подслеповато, не призрачно, не размыто.

Приснись мне как обещание.

Приснись мне как ягода —

спелая, неядовитая, под летним влажным листом.

Пусть она будет из маленьких, пупырчатых отдельных тебя.

Или приснись мне единым летним сердцевидным куском,

с множеством маленьких позолоченных глазок,

с границей красной и белой мякоти.

В конце концов – можешь присниться мне

чёрной смородиной.

Только, пожалуйста, не крыжовником.

Приснись мне наплывающим на меня высоким,

а сбоку свинцовым небом,

приснись мне московской белокаменной церковью,

приснись мне левитановской деревянной церковкой,

с сиротливо горящим окном в одном из пределов.

В общем, приснись мне чем-то таким же неумолимым.

Только, пожалуйста, не вечным покоем.

Приснись мне как дом.

А я не буду тебе никем сниться, ничем притворяться,

ни приснёвываться не буду, не буду никем приснева ться.

Ни в вагоне, ни за углом, ни буквами, ни живьём,

ни мальчиком, ни мужчиной,

ни стариком,

ни мотыльком в кулаке.

Хотя будет, будет тебе иногда казаться,

как на тебя наступает соседская дикомалина

на родном, но плохо понятном тебе языке.

Это счастье. Уйдём навсегда, как положено, без остатка,

без всего, в нашу родину, в землю,

под сухое просыпанное молоко.

Мы откроем однажды себя, как книгу или окно,

но даже в последней редакции кто-то найдёт

сиреневую опечатку.

Приснись мне как глоссолалия. Как всё, что произносили,

но не осилили. Как одышливый куст мотыльков,

как посмертный сиреневый вздох.

Молится батюшка в левом пределе за нас и Россию.

Приснись мне тогда, когда ягода или бог.