– Где бы ты хотел жить?

– Над левитановским вечным покоем.

– О нет, только не это.

Среди загустевшей салатной дымки – живи.

В апреле живи, в том, самом главном, которого,

может, и нет на этой земле.

Спи на земле, ешь на земле,

слепни на этой земле, никого не люби, люби,

перебирай буквы, как павшую хвою:

а, о, у, ы

и, конечно, э.

Я вдруг понял, что ты стал делать, кареглазый мой:

ты стал сочинять апокриф,

стал писать кареглазую Библию.

Мир приступил к переделке себя, и ты видишь,

какая там логика.

Именно логика событий и есть ясновидение.

А вот я не знаю, какая там логика.

Зато мне хватает опыта предсказать:

когда ты отдашь непонятно кому

свою небесную десятину,

отвернёшься (чего делать, конечно, нельзя),

повернёшься: а рядом с тобой лежит твоя новая библия,

и у этой проросшей первостигматами книги —

чужие голубые глаза.

Так что загадай, разноглазый мой,

немного апрельского рая,

несколько дымчатых слов и немного земной любви.

Так много стучится смысла – что я его не понимаю.

И я говорю сам себе (свой же почерк не разбирая,

и твои каракули, Боже, на лице своём не разбирая):

благослови.