Ну это как посмотреть…

А мы ведь тоже с тобой разделённые,

а значит, вечные,

потому что разрезанный райский червяк

вечно скучает по своей половине.

Пока мы помним, что у нас есть бывшие,

мы ещё не отказываем себе в возможной новой любви,

вороватая Клара.

А потом мы уже ничего не помним:

ну какие-то тени, какие-то звуки, какие-то лица —

кажется, что этого и не было никогда.

А это и есть самое большое блаженство.

Надеюсь, хотя бы его ты не украдёшь у меня.

Больше всего устаёшь от людей,

часто приходят, разрыхляют поверхностно землю,

стоят, как будто они пришли в зоопарк,

смотрят на тебя сверху вниз, как будто ты младенец

в манеже:

на кого ты покинул нас, проворовавшийся Карл?

Поэтому вас и покинул,

что теперь я младенец в недетском манеже.

Но от вас никуда не деться.

Впрочем, с годами приходят всё реже и реже.

А потом через много прекрасных безлюдных зим

и зачем-то разноцветных яичных весенних пасх

(вместо того чтобы к нам приходить через неделю

на Красную горку)

приходят три человека

и подселяют к моему роскошному тридцатилетнему праху

прах какой-то старухи.

И длится-длится наш разговор,

невозможный, безухий, горький,

бессердечный, беспочвенный, зыбкий,

бессловесный, безногий, безрукий,

о бессмертной нашей любви, о коралловой нашей разлуке,

о кларнетно звучащей разлуке —

в отыгравшем двадцатом столетье

совершившейся по ошибке.