Сиамские вечные девочки, жизнь и смерть, ходят криво,

носят один наряд на двоих,

играют в одни и те же игрушки:

вот мы перед ними – с оторванными ногами,

целые, одноглазые, очень модные, вышедшие из моды.

«Мне нравится этот», – говорит одна голова.

И выбирает меня.

Ей нравится, как я болтаюсь у ней в руке,

кричу от страха: «Я боюсь высоты!» (Я не боюсь высоты.)

Другая голова смотрит на меня искоса

и говорит:

«Могла бы выбрать себе и получше».

Разлетаются по комнате письма, листы:

живу с открытым балконом.

На листах оценки, выставленные за слова,

этакий вселенский конкурс сильно подешевевших слов —

там есть глупые, есть бездарные, есть прозрачные,

есть никакие.

Весь мир прострочен словами.

Есть там жалобы и доносы (весь мир строчит

жалобы и доносы).

Есть прощальные письма – их почему-то

часто пишут рукой:

видимо, что-то хотят от себя оставить в живых.

На ненужную память.

На одном из этих листов – мы.

Живу с открытым балконом.

Если к нему подойти,

и выйти на потемневший перед грозой порожек,

видно:

бегут две разделённые девочки – жизнь и смерть —

в быстро состряпанных, наживо сшитых платьях,

из наших прощальных писем, из жалобных книг,

из наших доносов.

Девочки вылупились, ни в каком не жили Сиаме,

да и теперь там жить не хотят.

Девочки бегут, в их разрозненных головах

счастливая мысль:

«Как проточный хлеб и ржаная вода,

вместе уже никогда, никогда».