«Пора снимать янтарь

пора менять словарь,

пора гасить фонарь

наддверный», —

написала Цветаева в своём последнем стихотворении,

но если продолжить его,

если представить, что ничего не случилось,

не было Елабуги, а значит, не было смерти сына —

Цветаева жива,

да, дожили с сыном до 20 съезда,

дочь отсидела свои 13 с перерывами лет,

но вернулась,

живут плохо, но ведь живут,

дожили и до дачи,

маленького домика под Москвой,

дал в 60-м Литфонд,

нет, не в Переделкине,

не где-нибудь под Тарусой,

но всё же жива, жива.

Много курит, кашляет.

К ней, а не к Анне Ахматовой, едет молодой Бродский.

Цветаева, конечно, в него влюбляется

(«Наконец-то надоба смертного во сне»

или «к тебе, придуманному слишком поздно»,

что-то подобное пишет).

Бродский, конечно, отшатывается.

пугается,

но – благоговение перед талантом,

но – звук, но – голос,

ездит, конечно.

Но Цветаева уже охладела.

Однако живёт счастливо,

как будто вернулась в юность,

а именно тогда она умела слышать людей,

живёт на своём маленьком участке,

в своем не-тарусье.

Выходит однажды, старая,

за калитку,

видит – в траве кладбищенская земляника,

слышит, как земляника ей говорит:

«Мы будем жить с тобой на улице Гагарина

Гагарина, Гагарина,

мы будем жить с тобой на улице Гагарина,

которой и в Тарусе нет.

Такое маслице тебе было подарено,

подарено,

подарено,

подарено,

такое маслице тебе было подарено,

такую лестницу тебе не дали в смерть».

Какой Гагарин? Алё? Никто и не слышал

ни о каком Гагарине:

Гагарин ещё никуда не полетел.

Но такова сила земляничного слова,

такова сила земляничного слуха,

гётевской радости,

толстовского алого посеребрённого духа.

И вот она пишет стихи про эту новую землянику,

с какой-то гётевской радостью,

с какой-то толстовской силой,

с затянувшейся ямой в груди, а над ямой плывут облака.

Смотрит: идёт по вечерней дорожке Аля,

говорит: мама,

моя неземная мама,

моя прозрачная мама,

моя земляничная мама,

я привезла тебе, мама, утреннего молока.