Маленький мальчик, когда-то видевший табличку
«Двадцатилетие Октября»,
думал, наверное, о том, что Октябрь
был сперва месяцем-октябрёнком, потом пионером,
а сейчас уже взрослый,
закончил школу,
пошёл в ПТУ,
вряд ли поступил в институт,
теперь пристаёт к девкам,
страшным мифическим девкам,
которыми его пугала, шестилетнего, бабка:
«Вырастешь такой же анчихрист, как папка,
по девкам пойдёшь».
Страшнее было только пойти по бабам.
Вот они – грузная баба Валя, из магазина,
неприкаянная соседка Нина Петровна,
учительница Ариадна Семённа,
библиотекарь Нелли Семённа,
секретарь ЖЭКа Ирина Семённа.
Уж лучше пойти в ПТУ.
Милый мальчик, я расскажу тебе,
что такое октябрьское двадцатилетье:
теперь нет ПТУ,
но у меня заклинило дверь.
Я пытался открыть её – в руке оказалась ручка.
А дверь ни туда ни сюда.
Стою запертый в собственном доме.
Вот это и есть октябрьское двадцатилетие.
Семнадцать плюс двадцать равняется тридцать семь.
Заперт в собственном доме,
как в камере.
Правда, один.
С той стороны прыгают мой студент, слесарь и управдом.
«У вас есть отвёртка? Попробуйте раскрутить шуруп».
«Сбросьте мне ключ с балкона, но положите его сначала
в пакет с чем-то тяжёлым».
Раскрутил, утяжелил, сбросил.
«И бледного от страха управдома», – писала женщина,
надевшая слишком узкую юбку,
а потом, почти в пятьдесят,
вынужденная писать совсем-совсем о другом.
Но тут бледным был только я,
раскрутили меня на признание
(да я и сам уже был готов заложить и студента,
и слесаря, и управдома),
заперли,
приговорили.
– За что мне? За что? —
всё время стучало во мне.
– Товарищ Мироздание! Произошла чудовищная ошибка!
Наконец дверь взломали.
…Пусть она не капает, – говорила в нашем
совместном отрочестве сестра,
когда кран ронял через каждые десять секунд
каплю воды.
Надо было вставать и идти закручивать вентиль.
Но время капало, капало,
мне поставили новую дверь,
прошёл целый год, настал новый февраль,
прошло ещё несколько сладко-солёных дней —
вдруг светлым загробным днём звонок в дверь,
я открываю её:
– Господи, это ты?