Что ж такой долгий, долгий день, бесконечный день,

длится, длится, никак не кончится,

столько переходных звеньев перехоронил,

столько дел уже сделал,

а он всё не меркнет, только чуть-чуть начал синеть.

А ведь обещали, что с возрастом время

будет делаться всё короче,

что время будет лететь всё быстрей.

Опять обманули.

Жизнь она такая, да. Я рожаю, как кошка,

сперва молчащий, потом пищащий помёт:

сразу нескольких пёстрых котят-стишков.

У кошек на одной пуповине тоже, как цикл, висят

гирляндой как будто целлофановые мешочки, —

ну по крайней мере свидетели кошек так говорят.

Если это правда, то роды кошки похожи на текст:

стихотворенья-котята тоже рождаются

непонятно откуда – в пузыре, головой вперёд.

Надо разорвать этот пузырь зубами,

вылизать свой стишок, чтоб он начал дышать,

перекусить пуповину, съесть послед

или так называемое «детское место».

Потом новорождённый котёнок-стишок

должен найти твой живот

(он думает, что там стихотворное молоко),

присосаться к родинке и начать пить твою кровь.

Оказывается (как мило), «это стимулирует

следующее рожденье».

А смерть, смерть, ну что наша смерть?

смерть, она ведь такая:

когда-нибудь Солнце раздуется, и маленькая Земля

будет висеть пред ним, как перед динозавром

маленькая собачка,

со сдутыми солнечным ветром ушами, с обугленной

шёрсткой, когда-то глупой любимой кожей

(мы часто говорим «глупый», когда имеем

в виду «люблю».)

Акантостега. Боже мой, какое же красивое слово.

Всё началось с тебя, всё тобой и закончится.

Промежуточное звено между лопастепёрыми

рыбами и наземными тварями,

как тебе в нашем раю?

(Ты же впустишь её, Господи Боже, в наш рай?

Пусть она, Господи Боже, тут никогда не вымрет.

Пусть она переползёт границу жёлтой земли

и синего неба.

Я беру её на свои пятипальцевые поруки.)

Ы-ы-ы – говорит человек, когда ему больно.

Э-э-э – говорит человек, когда чего-то не понимает.

Ю-у-у – говорит человек, когда умирает.

Я-а-а – говорит человек, пока растворяется в облаках.

В конце будет Слово.