Если уж про зеркало —

интересно там наблюдать собственное старение.

Когда-то одна женщина мне сказала:

«Поверь мне, нет в этом ничего интересного».

Прошли годы (она была старше меня).

Нет, всё равно интересно.

…Осыпается Великий каньон,

в обнажившихся сланцах запрятана прежняя жизнь —

даже не твоя (ты, тот, молодой,

в себе уже окончательно погребён),

а твоего отца или покойного дедушки

(которого ты никогда не видел —

он был морской офицер, он умер,

когда папе было всего шесть).

Теперь этого дедушку, молодого,

с возрастом можно в себе увидеть

и нынешнего отца, уже старого, можно в себе прочесть.

«Как раз думала о вас вчера, – написала моя подруга,

безумная Марианна, —

про то, что вы, как рыбак в море ночное,

уходите за стихами

и возвращаетесь с полным неводом серебряных,

бьющихся и шипящих слов.

Потрясающе!»

Марианна, конечно, дура,

бесконечная, как Млечный путь,

кайнозойская (то есть ныне живущая) дура.

Но что-то в словах её есть.

В голове всё интересней:

там проходит жизнь, туда же приходит смерть,

в голове интересней, чем в зеркале:

все, когда-то любившие эту женщину,

встанут однажды в твоей голове рядком и уйдут

(в обратном порядке):

хомо сапиенс, хомо эректус, хомо хабилис

и – самый ранний из них – австралопитек.

У женщины от них останется на память

подаренный ей австралопитеком платок,

якобы разбитое сердце (его временно разбил

хомо хабилис),

а в общем-то – большая усталость.

«Как хорошо, что теперь я одна», – думает женщина.

«Зато у меня ещё остается кошка.

Как хорошо, что древнюю кошку я приручила».

(Кстати, хомо сапиенс из них был самый занудный.)

…Любовь моя, девочка, я пишу тебе это письмо

из самого ничего, из сердца древнего мира —

там так много серебряных, бьющихся,

беззвучно шипящих слов,

там так много серебрённых хищных и глупых рыбок,

что я могу больше не думать,

как уходят, встав от тебя, рядком

хомо хабилис, хомо эректус и даже затесавшийся —

непонятно с чего – крошечный денисовский человек.

Всё уже не имеет никакого значенья.

В окно смотрит большое кайнозойское лето,

мы, встав тесным рядком, ушли от тебя навек

и платок забрали с собой.

Женщина подходит к зеркалу, смотрит туда без платка

и думает: «Как интере-е-есно».