В кухне днём иногда мелькают тени здесь

бывших когда-то людей,

дыр-бул-щил, как призраки, как солнечные отпечатки

(это только у древних животных бывают детские

опечатки).

Эти тени ты видишь, а этих людей забыл.

Тени мелькают, едят, глядят.

А вот одна сидит в углу дивана —

и какую-то книгу читает.

В этой книге говорится: «Много-много

огромной воды назад

мы писали этот диктант, но мы его не дописали:

проморгали близорукими золотисто-зелёными

глазками в первобытной тоске,

„жы-шы“ написали в кровавой тетрадке,

на прибрежном песке —

нежный живот, паутинка души, убещур,

беззащитные пятки.

– У тебя всё в порядке, лопастепёрая бывшая рыба?

– У меня ничего не в порядке».

Мы с тобой просто инверсия, перестановка снов,

дорогой мой тетра[дь]подоморф, панцирный социофоб,

свидетель огромного и быстроснующего зла.

Я человек не прямоходящий, не человек умелый,

я – человек забывающий:

остаются в лице чужие мимика, мускульные ужимки,

интонация рта,

но впереди у меня пустота и позади меня пустота.

Почему всё развивается циклом?

Кажется, так же, как каждый раз после гибели

наша Земля заново изобретает себя,

так я каждый год здесь обретаю в себе себя.

Лисичка спит в кошечке, кошечка спит в ките

(в Кручёных спит темнота, а Кручёных спит в темноте),

в пингвине спит – вообще непонятно что,

какой-то цветной дурак.

Приходит Дарвин, мне говорит: «Я верный. Я однолюб.

Но ты кажешься мне промежуточным.

Слишком кляклым и слишком жутким.

Ну что снова с тобой не так?»

И действительно: я промежуток.

Но чего я тогда промежуток?

И что же со мной не так?