И все, что остаётся от кучки людей, —

только два, три-четыре сна.

Но спасибо, что снишься.

Уже ничего не будет, зато будет чудо.

Господи, что же так сердце раньше,

как крокодил, злилось?

Уже не злится.

(Спасибо, что снишься.)

И всё, что останется от прожитой жизни, —

послевкусие безымянного счастья.

Каждую ночь мне снится теперь

мое чебурашное счастье.

Первый раз пожарил котлету,

сам пожарил котлету.

Не подгорела (ну если только чуть-чуть).

Воспринял как праздник.

Стал есть.

Съел половину обеда – понял: уже наелся,

не стал доедать,

убрал в холодильник

(полкотлеты, полмиски покупного борща,

половину плошки такого же покупного овощного салата).

Удивился: раньше бы ел до конца.

(А за окном, как бельё после долгой болезни,

сушилась весна,

с богом без дна, и без всякого бога – без дна:

кто-то меня в сухарях или в му ке запёк,

я подгорел, но срединку не бог не пропёк.

Есть там какой-то неправильный сок, он слова говорит,

вытекает в скворчащее масло, и скворчащее масло горит.

Брызгает вверх, оскверняет собою плиту,

нарушает собой ледяную мою немоту.)

Тоже воспринял как праздник.

Чебурашный, чебурашный,

мой счастливый день вчерашний.

Из черёмухи черешной,

чебуречный, чебурешный,

чебуринный, чебурённый,

в Черубину де влюблённый.

Чебуржанин, чебуряк,

чебуражник, чебушняк.

Весь переход от марта к апрелю я проболел,

всю эту серую пыль, всё блаженство пустого пространства.

Но не напрасно апрель карманной прорехой сырел:

там звенели ключи и монеты, а Андерсен пел.

(Говорю Чебурашке: «Скажи „постоянство“» —

и он говорит: «Постоянство».)

Андресен пел, ну а ты всерьёз не споёшь.

Ничего не прошло, никогда не бывает один

человек, у которого столько ошибок и слёз.

И качается прошлое, круглое, как апельсин.

Áвгустин все говорят, ну а я говорю Августи́н.

И кончается прошлое, бывшее ни для чего,

начинается новая жизнь, и по целому ряду причин

васильковое «боже» стоит у меня за плечом.

Одуванчиков поле лежит у меня за спиной,

я-то думал, спина не для них, а для крыльев и стрел,

человек никогда, никогда не бывает собой.

Я хотел полюбить с четверга, только я со среды постарел.

…Я сажусь днём за компьютер, я зажигаю свет,

я один, я плохо вижу,

яркий экран сияет, он испускает свет,

распадается текст в васильки,

распадается жизнь на буквы,

но мне недостаточно света: я свой стишок не вижу,

вижу одни васильки,

адресованные кому-то.

Ты так плотно сейчас задержалась в моей

теперешней жизни,

что мой стул у комнатной двери

обрастает твоими вещами

(потому что сказать, что ты аккуратна, это значит сказать,

что я не тщеславный:

ты страдаешь небрежностью, я – чебушнёй,

если кто-то не верит, об этом можно прочесть

на апельсиновом сайте).

Твои штаны, твоя юбка, твоя васильковая рубашка

и клетчатая толстовка —

они постепенно

заполняют собой всё.

– Надо тебе выделить ящик, – думаю я.

Надо тебе выделить угол.

Мне нравится смотреть, как твоя жизнь проникает в мою,

а моя зарастает твоей.

(Одуванчиками и травою.)

Но не надо тебе выделять никакой ящик.

Ящик похож на гроб.

Пусть все эти вещи (пока не наступит завтра)

сплетаются вместе:

рубашки обнимаются рукавами,

а твоя нестиранная толстовка подхватывает мои

случайно брошенные на этот же стул джинсы

под мелкособственнические коленки,

как будто хочет обнять.

Тебе никогда не поднять меня,

мне никогда не увидеть тебя в гробу.

(В силу законного возраста, а несчастные случаи

я отменяю.)

И это прекрасно.

Когда-нибудь – перед прощаньем —

когда наконец-то наступит завтра —

в одном поднебесном закрытом шкафу

мы сплетёмся с тобою штанинами и рукавами,

и я, задыхаясь от жадности и клаустрофобии,

оторвусь от тебя и открою дверь.

И сам себя подниму за выцветшие коленки

и засмеюсь от счастья.

«Счастье, счастье, сколько раз это тут повторил —

стало тебе от этого слаще?»

Не успел ответить.

Проснулся утром, включил компьютер:

какая-то незнакомая заставка и долго висит,

потом всё открылось,

но написано: «все папки пусты».

Жизнь обнулилась.

Ни тебе стула с вещами, ни молодой Шапокляк,

ни Геннадия Крокодильевича,

ни самого тебя – с Чебурашкой.

Тут как специально сразу же позвонил человек

из давно уже бывшей жизни,

сказал, что твоя женщина – тоже из бывшей жизни —

упала и сломала шейку бедра.

Что пока не пришёл транш со страховкой,

нужны деньги. «Очень надо».

(Я не видел её уже десять лет.)

«Да, конечно, – сказал, – не волнуйся. Переведу».

Перевёл.

…Десять лет, обнулённый компьютер, шейка бедра.

Жизнь допишет всё лучше тебя, да, Чебурашка?

– Доброе утро, счастливый старик.

– Доброе утро.