Никого не хочу побеждать – все и так вокруг победители:
белые-белые, ледяные, щуки во льду, воители —
ни Марью Петровну, осень-старуху, на склоне дня,
ни Татьяну Толстую, ни Дуню Смирнову —
помилуй мя.
Я пишу это всё в самом конце позапрошлого года,
но строфа остаётся забытой, нет, не забытой, но подвисшей,
как фраза или виноград.
И вот проходит зима, наступает весна, счастливое
любовное лето,
снова осень, зима и весна.
И вот —
в это дождливое лето, с кляксами шиповника
на тёмно-зелёной листве в Москве,
с неожиданным Белым морем,
с развязавшимся вдруг пупком,
ко мне тут приходит на двадцать третий день июня:
«Я жил, я любил, я выиграл, я проиграл.
Я старик.
Я больше никого не люблю».
Никого не хочу обнимать —
сквозь чужую грудную клетку
я вижу сплетенье роз, я вижу зимние ветки
(у меня за окном в два крыла прорастал легендарный дуб),
я уже не хочу ничьих ни стрекоз, ни губ.
Но зато мне приснились вчера на прощанье огромное
ледовитое море
и снова маленький озябший фарфоровый Пушкин
с отбитым пером,
который сказал мне: «Дорогой Дмитрий Борисыч,
дела наши плохи,
у меня в животе тоже рана,
давай поедим на прощанье морошки».
Нет уж, Александр Сергеич, дальше как-нибудь без меня.
…Мы убираем с Мариной Иванной и Анной Андревной
квартиру,
Марина Иванна и Анна Андревна убирают плохо, а я хорошо:
вот сюда я убираю август, вот сюда убираю Белое море,
вот сюда прячу сентябрь, октябрь, а вот и зима —
пусть она полежит до весны в этой коробке.
– А Дмитрий Борисович выйдет? – спрашивают мальчишки.
– Нет, Борис Леонидыч и Осип Эмильич, —
отвечаю я им, через дверь с цепочкой, —
он заболел.
Дальше как-нибудь без меня.
Стихи о русской поэзии похожи на стоптанные башмаки:
их так разносили великие, что мы в них тонем,
их так истоптали карлики, что нам противно в них залезать,
мы хотим поскорей из них выбраться и улететь на небо.
В белое-белое небо, в большую русскую жизнь.
В том-то и штука, любовь моя, в том-то и штука,
что даже любовь проходит,
дружба проходит, хоть нас учили, что она бесконечна,
счастье проходит,
солнце проходит,
Пушкин проходит,
море уходит,
горе уходит,
я улетаю.
И вот уже стоя на кромке новой бессмертной
и мне пока не известной сказки,
я поворачиваюсь ко всем тем, кого так любил,
всем, кого ненавидел,
ко всем, кому был безразличен,
и говорю:
вас никогда не было,
я вас не помню,
я просыпал ваши имена мимо рук, в мёд и пшено,
в вино и спустя рукава,
я та злопамятная жар-птица, которая вдруг обернулась
кукушкой.
Кричащие мои, жадные, желторотые и чужие.
Дело не в том, что сегодня уже никто никуда не выйдет,
а в том, что все улетели.
Спасибо, мои птенчики,
сбитые лётчики.
И прощайте.