У меня развязался пупок,

и оттуда вырос стишок.

– У тебя развязался пупок,

чтобы не был ты теперь одинок.

Нет, ну он же на самом деле развязался —

был с детства такой ровный, гладенький,

а тут обнаружил в нём какое-то уплотнение,

то ли поднял что-то тяжёлое (я не поднимал),

то ли нагнулся неудачно (я не нагибался),

но теперь у меня там болит,

и я все время этот пупок чувствую.

«Бедный-бедный Дмитрий Борисович», —

говорит мой читатель (если Бог мне его пошлёт), —

всё-то у него не слава богу.

Теперь вот пупок развязался.

(Странно избранных больше нет у меня.)

Мой бывший друг, человек экзотических

эзотерических знаний, говорит мне:

«Допишешь стихотворение, и всё пройдёт».

Я менее оптимистичен: мой организм

не такой уж и умный,

наверное, у меня просто пупочная грыжа.

Но как же я люблю каждый раз это тяжёлое

душное задыхание, когда звук пришёл:

«Ну здравствуй, фанерный лимоновый звук судьбы».

Ничего ж не случилось:

никто не умер, и ты ещё жив,

никто не бросил тебя, и ты никого не бросил.

Ну стал хуже видеть – развивается дальнозоркость,

но ничего ж не случилось.

ну стал меньше любить – развивается скупосердие,

но это же всё чепуха.

Ничего не случилось. Ты растёшь из того лопуха,

у которого родина – звуколюбие, неядовитость и милость.

(Странно избранных больше нет у меня.)

Ничего ж не случилось: не стали ночи темней,

ничего не случилось – не стало меньше близких людей

(ну так, поменялись некоторые местами,

кто-то стал меньше, исчез за очками,

но ничего ж не случилось).

Странно избранных больше нет у меня.

Но зато мне приснился сегодня маленький белоголовый

фарфоровый Пушкин,

холодный, бессовестный, как не родной.

Сказал мне: ты же забыл сделать уколы.

Я испугался, вскочил, схватил упаковку,

потом вспомнил:

– Господи, я же сплю.

– Александр Сергеевич, да я же уже все уколы сделал.

(Именно в этом порядке.)

Странно избранные, говоришь ты во тьме,

это всё про тебя.

Так уходит жизнь – на прощание теребя

не платочек – с птицами и с цветами,

а тебя самого с псориазом и волдырями.

Странно избранные, всё это – между нами.

Не торгуясь, не рыпаясь, не любя:

странно избранных, вас больше нет у меня.

Но, к слову сказать, лопуху из тебя – сиреневому,

размашистому – тоже больно,

он говорит другому такому же лопуху:

«Посмотри-посмотри, из меня человек растёт.

Как же я его назову?

Как же я буду его воспитывать?

Слушать пересуды соседей?

Как я буду его растить? На какие шиши?

Кто мне выплатит алименты, и почему

он родился в штанах?»

Но вот ты вытолкнулся из него,

лопух берёт тебя на руки,

а ты такой красный, сморщенный, но хороший.

«Он немножно у вас не в себе», – говорят ему соседи

по грядке.

«Да я множко у вас не в себе!» – некрасиво кричу я.

Потом беру себя в руки и говорю:

– Следующий!

Но тут входит Марина Иванна, в белой наколке,

как официантка,

со шприцем в руке, как в фильме Kill Bill,

с ампулой яда:

– Щас будем делать укол, – говорит. —

Приспустите штаны.

И я приспускаю.