Ты не можешь представить себе, очередной Иван-дурачок,

как я измучен этой кожей:

она шелушится, болит, сползает с меня, жжёт.

У меня за последние семь лет произошло уже три расставанья.

Не много ли мне расставаний?

Однажды я прочитал, как эсэсовцы мучили заключённых.

От них требовалось перетащить тяжеленные блоки

с одного места в другое,

сложить,

а потом снова тащить обратно.

Я понимаю разницу между мучительной и унизительной

жизнью этих несчастных и нашей:

мы живём счастливо,

благополучно

нагло,

самодовольно.

Но иногда мне кажется, что я перетаскиваю воздушные

блоки.

…Кожа моя, кожа, говорю я себе ночью, больная

моя старая кожа.

Тебя надувают воздухом, как жабу надували воздухом

злые мальчишки.

Ты становишься огромным, больным,

с выпученными измученными глазами,

потом ты лопаешься —

и наружу выходит царевич.

О, как он сейчас накостыляет этим ублюдкам

из пионерского детства,

всем этих Квакиным, старостам класса, Тимурам

с его командой, бездарным и жирным ответственным

за культмассовый сектор,

Ох, как он щас им всем накостыляет —

сапогом, царским своим заточенным сапогом.

Только оттуда выходит не он, не царевич,

а маленький еврейский Моцарт.

Которому никого не жаль,

которому даже себя не жаль.

Мальчишки в ужасе убегают,

а один из них ночью лет через сорок в ужасе просыпается —

и понимает, что он стал склизко-жёлтым и тоже стал

раздуваться.

Не плачь, мальчик.

Это значит, у тебя уже было семь или девять

человеческих расставаний,

и скоро ты выползешь

из-под мягких обломков своей маленькой шкурной жизни

молодой, гладкокожий, голубоглазый, зелёный, родной,

а старую кожу сожрёшь.