В 1713 году Испания сохранила свою колониальную империю нетронутой, поскольку ее главные враги предпочли расширение своей торговли, чего можно было – или они так считали – достичь, просто попросив об этом, расширения своего территориального господства, что могло потребовать новых военных действий. Однако англичане, принявшие в качестве победных трофеев коммерческие концессии, были обмануты или обманулись сами в отношении того, что они получают. «Компания южных морей» не получила права торговать в Южном море[46] и никогда не пыталась этого делать (на что неоднократно указывали ее недруги). В Атлантике ее привилегии, хотя и привели к росту цен на акции компании, оказались намного скромнее, чем предполагалось, и возможности получения законной прибыли были весьма ограниченными. Однако вскоре агенты компании начали пользоваться лазейками, которые создавало их привилегированное положение, для получения нелегальной прибыли. Под предлогом продажи небольшого количества рабов в Буэнос-Айресе они привозили европейские промышленные товары, часть которых переправлялась в Верхний Перу и Чили. Они продавали много рабов в портах Карибского бассейна, но из-за того, что им никогда не удавалось получить их в достаточном количестве от своего официального поставщика, «Королевской африканской компании», они делали крупные закупки на Ямайке (что раздражало местных плантаторов). Все знали, что шлюпы компании с рабами, уходившие с Ямайки в испанские порты, везли и другие товары. Кроме того, ежегодные рейсы сопровождали «продовольственные суда», которые везли контрабанду, и во время разгрузки в Портобело ночью загружались товарами с Ямайки. Прибыли от всего этого нелегального трафика, скорее всего, обогащали больше агентов компании, чем саму компанию, которую, как все подобные корпорации, систематически обворовывали ее служащие. Объявленные прибыли никогда не были очень большими. Ограничительные условия асьенто не позволяли компании много заработать на одной работорговле, и, хотя некоторые «ежегодные» рейсы (особенно рейсы «Роял принца» в 1723–1724 гг.) зарабатывали очень хорошо, на самом деле не были ежегодными. Дважды торговлю прерывали небольшие войны – в 1718 и в 1727 годах, но даже в мирное время испанское правительство усложняло выдачу разрешения, которое должен был получать каждый рейс. За все время действия концессии состоялись только восемь «ежегодных» вояжей. Однако испанцы подозревали, что компания скрывает свои прибыли, чтобы лишить корону дивидендов, и отказ компании предоставить свои счета для проверки делал эти сомнения весьма обоснованными.

«Компания южных морей» была не единственной причиной споров по поводу Вест-Индии. В Карибском бассейне курсировали суда трех или четырех иностранных держав, которые вели законную торговлю со своими колониями и незаконную с колониями Испании. Законопослушные французские торговцы по приказу своего правительства обычно давали обещание не заниматься контрабандой. Голландцы, открыто занимавшиеся незаконной торговлей, были вооружены, и в них с первого взгляда можно было узнать контрабандистов. Английских судов было больше, чем каких-либо других, но английское правительство никогда не соглашалось с тем, что его корабли должны связывать себя обязательствами, аналогичными тем, которые брали на себя французы. Английское судоходство в Карибском бассейне включало в себя не только корабли «Компании южных морей», которые вели легальную или якобы легальную торговлю с Испанской Америкой, корабли, совершавшие обычные плавания между Англией и Северной Америкой и английскими островами, и корабли контрабандистов, направлявшиеся в порты Латинской Америки. Чтобы отличить честных торговцев от контрабандистов, испанские власти считали себя вправе в любом месте Западного полушария подвергнуть любой иностранный корабль (с некоторыми очевидными исключениями) таким мерам воздействия, как остановка, досмотр или арест. Эти обязанности они доверяли guarda-costas (береговой охране), действовавшей из колониальных портов и выполнявших поручения местных губернаторов. Большая часть их кораблей была укомплектована головорезами, натренированными долгой войной против буканьеров. Они снаряжались частным образом и получали вознаграждение от продажи добычи, которую привозили. Они плавали по устоявшимся маршрутам колониальной торговли, останавливали каждый иностранный корабль, встречавшийся по пути, и обыскивали его на предмет контрабанды. Колониальные губернаторы получали долю от добытых денег. Существовал большой соблазн сговора между губернаторами, судами и капитанами guarda-costas. Колониальные суды воспринимали наличие на иностранном судне любых испанских колониальных товаров – индиго, какао, кампешевое дерево или испанских денег – как доказательство незаконной торговли. Доказательство было ненадежным, поскольку Ямайка тоже производила индиго и кампешевое дерево, хотя и в небольших количествах, и какао, а испанские деньги являлись самым распространенным средством обмена почти во всей Америке. Более того, иностранный корабль мог быть захвачен и отдан под суд только потому, что его местоположение на момент встречи, по мнению испанского суда, не соответствовало тому, где он должен был находиться, если бы шел непосредственно по маршруту в указанный пункт назначения. Это тоже было слабым доказательством, поскольку корабли, направлявшиеся на Ямайку, проходили близко к Эспаньоле, а корабли, шедшие оттуда, обычно огибали Кубу и сталкивались с пассатом, дувшим вдоль Флоридского канала.

Английские торговые суда, занимавшиеся законным бизнесом, могли просить защиты у военно-морского флота, поскольку на станции всегда находилось несколько военных кораблей, но здесь препятствием могли стать привилегии «Компании южных морей». Благодаря своим законным концессиям, своим большим складам и дорогостоящим сооружениям в Америке компания вызывала возмущение у испанцев. Ее директора знали, что любое действие, предпринятое английскими военными кораблями в ответ на нападения испанцев на английское торговое судно, может быть наказано конфискацией собственности компании. Поэтому они предпочитали давить на Мадрид через британского посла и не искать способа решения проблемы непосредственно в Вест-Индии. Они использовали свое влияние на английское правительство, чтобы оно не поощряло агрессивную военноморскую политику, а иногда отговаривало военно-морских командиров от принятия совершенно правильных действий для защиты законного английского судоходства. В таких случаях интересы непривилегированных торговцев приносились в жертву интересам компании. Контрабандисты, конечно, не могли требовать защиты от военно-морских сил (хотя иногда получали ее) и должны были идти на риск. Но guarda-costas часто не делали различий, и многие мирные законопослушные суда, в основном английские, были захвачены, отданы под суд и проданы как трофей.

Результатом таких захватов стал длинный список финансовых требований, а в 1730-х годах в Англии поднялась волна народного возмущения против Испании. «Компания южных морей» потребовала компенсации за свою собственность, захваченную в ходе коротких войн 1718 и 1727 годов, и английское правительство поддержало это требование. Английские торговцы из Вест-Индии требовали возмещения ущерба от произвольных изъятий, и оппозиция поддержала их. Испанское правительство разразилось жалобами на продолжающуюся контрабанду и требованием заплатить долги компании испанскому королю: пошлину за продажу рабов, долю прибылей от торговли и т. д. Помимо этих финансовых разногласий и постоянных споров о свободной навигации существовала проблема с заготовителями кампешевого дерева в Гондурасском заливе и пограничный спор между Флоридой и недавно созданной английской колонией в Джорджии. Ни один из этих споров не должен был привести к войне, война началась из-за шумной агрессивности «торговой части нации» в Англии и из-за давления оппозиционных групп в парламенте. Свою роль сыграла яростная пропаганда. В 1738 году капитан Дженкинс был вызван в палату общин, чтобы продемонстрировать свое заспиртованное в банке с бренди ухо, отрезанное ударом абордажной сабли в стычке с guarda-costas, которые ворвались на его корабль у берегов Кубы. Палате общин не сообщили, что эта знаменитая драка состоялась семь лет назад, в 1731 году. Палата, должным образом возбудившись, решила, что «британские подданные имеют несомненное право плавать в любой части американских морей». Английским торговцам были разосланы официальные свидетельства, санкционирующие репрессалию – на удивление старомодный жест, – и британский флот начал угрожающе курсировать у берегов Испании. Перед лицом таких провокаций испанское правительство поначалу сохраняло определенное терпение. Проект соглашения, разработанного послом в Лондоне и Уорполом, был принят Мадридом и ратифицирован под названием Конвенция эль-Прадо. По условиям этой конвенции Испания должна была выплатить 95 000 фунтов – примерную сумму ущерба, понесенного англичанами от испанских грабежей. Но «Компания южных морей» и ее сторонники выступили против этого соглашения, поскольку оно не признавало права компании на навигацию и не гарантировало возобновления асьенто. 95 000 фунтов так и не были выплачены. Похоже, за расширение заморской торговли, как и за колониальное господство, нужно было драться. В 1739 году Уолпол позволил себе сделать вид, что его, вопреки желанию, подтолкнули к войне с Испанией.

В Англии войне против Испании за свободную навигацию была обеспечена решительная поддержка, но сражаться против Испании (что очень хорошо понимал Уолпол) означало рано или поздно начать сражаться еще и против Франции. Флери не питал большой любви к Испании Елизаветы Фарнезе, но никакой французский государственный деятель не стал бы добровольно оставлять flotas и французские товары, которые они перевозили, на милость англичан. Кроме того, в пылу жадности и агрессивного империализма, завладевших англичанами в начале войны, они жаждали навсегда завоевать испанские территории, что безусловно вело к войне с Францией. Серьезные мероприятия по подготовке в 1740 году экспедиции лорда Кеткарта против Испанской Америки заставили Флери без промедления послать флотилию под командованием д’Антена с весьма воинственными предписаниями. Но д’Антен так долго пробыл в Сан-Доминго в ожидании подкреплений и тщетной попытке организовать объединение с испанским флотом, что его люди начали болеть, запасы истощились, и ему пришлось вернуться во Францию, так ничего и не добившись. Тем временем в Европе Фридрих II предъявил претензии на австрийский трон и захватил Силезию. Лидеры французской аристократической военной касты убедили правительство, что эта возможность слишком хороша, чтобы ее упустить. Французы, надеясь на приобретения в Северной Италии и Нидерландах и стремясь унизить своего старого врага, присоединились к организованной Пруссией травле империи Габсбургов. Париж мгновенно забыл об Америке, и испанцы были брошены защищать свои Индии как смогут.

Казалось бы, это давало шанс англичанам, но в этой ситуации испанцы снова продемонстрировали неожиданную способность самостоятельно заботиться о себе, и у англичан война пошла ни шатко ни валко. Первоначальный успех Вернона по захвату Портобело и разрушению его укреплений повторить не удалось. Часть 1740 года ему пришлось провести, наблюдая за флотилией д’Антена. Крупные силы под началом Оугла и Каткарта, отправленные, чтобы присоединиться к нему, пострадали от двусмысленных приказов. Теперь Гавана находилась под защитой военно-морской эскадры, постоянно базировавшейся там, и считалась (вероятно, справедливо) слишком сильной, чтобы ее брать. Совместные нападения военно-морскими и сухопутными силами на Картахену, а затем на Сантьяго-де-Куба закончились провалом. Англичане, как обычно, захватили много добычи и серьезно нарушили нормальную законную торговлю в Испанской Америке. Так галеоны из Портобело больше никогда не были восстановлены, и эта сфера торговли перешла в руки немногочисленных «серебряных кораблей», ходивших в одиночку на свой страх и риск. Контрабанда во время войны процветала. Английское правительство, как всегда, приказало Вернону делать все возможное, чтобы защищать и сопровождать английские суда, ведущие торговлю с колониями врага. Тем не менее адмиралам, командовавшим гаванской эскадрой, удалось не только защитить свою базу, но и четыре раза переправить достаточно крупные партии сокровищ в Испанию: в 1741 году эскадра Торреса доставила груз в Сантандер, а в 1744–1745-м она же доставила груз в Феррол, в 1747–1748-м Реггио привел свои корабли в Кадис и повторил свой успех в 1749-м. За пределами Карибского бассейна рейд Энсона в Тихий океан и последующее кругосветное плавание стали прославленным примером ратного подвига и искусства мореплавания, а также успешного грабежа. Если бы его корабли были лучше укомплектованы и если бы они пришли раньше, то Энсон мог бы соединиться с Верноном у Панамского перешейка и установить английский пост по взиманию платы на старом «серебряном» пути в Перу или мог бы (чего очень боялись испанцы) организовать ложемент на побережье Чили. Оба варианта, если бы их удалось осуществить, создали бы для испанцев большие проблемы. Однако стратегические представления, на которых они основывались, уже устаревали. Панама уже превращалась в город-призрак. Дальше, к концу XVIII века, главными воротами в Верхний Перу предстояло стать не мысу Горн или Панамскому перешейку, а Буэнос-Айресу. Достижение Энсона в этом случае было всего лишь блестящим рейдом и не более. В целом «война за ухо Дженкинса» началась легко и по ряду довольно незначительных причин закончилась довольно незначительными результатами.

Морской конфликт между Англией и Испанией в Индиях нельзя рассматривать как изолированный эпизод, и возобновление военных действий с Францией было всего лишь вопросом времени. Англо-французское соперничество в Америке никуда не делось. Поселенцы каждой из этих двух наций чувствовали угрозу от торговых и сельскохозяйственных действий другой стороны по многим фронтам. Любое движение сопровождалось привлечением военных. Плантаторы стали специалистами по донесению своих страхов до правительств каждой из стран. Кроме того, оба правительства постоянно искали способы, как при помощи союзов, лести или запугивания воспользоваться сравнительной слабостью Испании. Как только в Европе вспыхивала война, на поверхность всплывала латентная агрессия, которая вела к открытому конфликту в Америке. Война за австрийское наследство с ее частыми и резкими поворотами военной удачи давала или казалось, что давала, возможность для быстрого колониального переворота. И все же ни одно из правительств не могло просто и цинично воспользоваться войной в Европе как предлогом для коммерческой или военной агрессии в колониях. Франция была слишком широко вовлечена в дела Европы, и большинство французских государственных мужей, естественно, считали ее заморские дела второстепенными. Англия, хотя превратности австрийской короны касались ее сравнительно меньше, тоже не могла игнорировать ситуацию в Европе. Король был верен своим обязательствам, данным Ганноверу, министры постоянно беспокоились о планах Франции в Нидерландах, правительство и народ – по крайней мере состоятельные люди – боялись восстания яковитов при поддержке Франции. В 1742 году Англия, несмотря на слабость ее сухопутной армии, вступила в войну как на суше, так и на море, чтобы защитить Ганновер, поддержать Австрию и не допустить французской военной победы в Европе. Только в 1744 году французское правительство отреагировало и, следуя Второму династическому соглашению, поддержало Испанию в Америке. Это соглашение имело привычные рамки: французы должны были помочь испанцам вернуть Менорку и Гибралтар, а также изгнать англичан из Джорджии; в ответ французы должны были получить привилегии в торговле, которая велась из Кадиса. Однако Америка вынужденно оставалась далеким развлечением и для англичан, и для французов, а изречение Картерета: «Следите за Америкой… Европа сама позаботится о себе» – просто словами. Когда в Америке начались настоящие бои, силы, которые обе стороны могли выделить для участия в них, были ограниченны и мало что изменили.

Войной между Англией и Францией в Карибском бассейне правило не желание приобрести новые территории или новые возможности для торговли, а коммерческое соперничество между двумя существующими группами «сахарных» колоний. Французские острова в Карибском море имели большие площади, и земля на них была менее истощенной, поэтому они все более успешно конкурировали с английскими островами в производстве дешевого сахара и в торговле с Европой и Английской Северной Америкой. Война давала англичанам возможность подорвать французское сахарное производство, которое они не могли победить в открытой конкуренции. Плантаторы с обеих сторон не желали новых территориальных приобретений, поскольку опасались, что увеличение импорта на их рынках приведет к снижению цен. Каждая из сторон надеялась не захватить территорию врага для последующего использования, а разрушить его колонии и добиться, чтобы они обезлюдели: сжечь тростник, поломать механизмы и, самое главное, увезти рабов, которые являлись самой необходимой, самой ценной и самой мобильной частью капитала плантатора. Если не удастся разрушить колонии врага, то следующим наилучшим вариантом было прервать их торговлю, оставить без поставок рабов и не дать им продавать свой сахар. В этой войне действия военного флота на практике ограничивались в основном операциями второго типа, в которых англичанам удалось достичь существенного успеха. Основной их слабостью было отсутствие в колониях дисциплины. Зависимость французов от леса и продовольствия из Северной Америки и от говядины из Ирландии должна была бы дать англичанам важное тактическое преимущество, но во время войны, как и в мирное время, корабли из Новой Англии продолжали торговать с врагом либо напрямую, либо через нейтральные голландские порты на Кюрасао и Синт-Эстатиусе. Приватиры, выходившие с Мартиники, чтобы охотиться на английские суда, часто загружались американским продовольствием, английские острова тем временем испытывали его нехватку, и иногда им приходилось получать еду из Англии. Именно стремление жителей Новой Англии подзаработать не позволило английскому военному флоту полностью достичь своей цели – коммерческой изоляции французов в Карибском бассейне. Североамериканские колонии с их малочисленным, разбросанным по территории населением были гораздо менее беззащитными перед тактикой коммерческого вредительства, чем Вест-Индия, и ведение военных действий там требовало большего учета чисто стратегических соображений. Ключом к ним являлась мощная крепость Луисбург в Кейп-Бретоне, на которую французы начиная с 1713 года потратили огромные суммы, но которую не потрудились укомплектовать адекватным гарнизоном. Это (как понял деятельный губернатор Массачусетса Ширли) давало англичанам шанс. Луисбург защищал доступ к реке Святого Лаврентия и служил базой для довольно большой флотилии приватиров. Находившиеся в руках французов суда, базировавшиеся там, могли контролировать лов рыбы, угрожать торговому пути между Европой и Новой Англией и делали рискованным пребывание англичан в Новой Шотландии с ее преимущественно французским населением. В английских руках он мог бы душить Квебек. Ширли считал, что при соответствующей военно-морской поддержке крепость можно взять колониальными сухопутными силами, и Ньюкасл с этим согласился. Ассамблеи Новой Англии предоставили 4000 человек милиции (характерно, что другие колониальные власти отказались в этом участвовать). Маленькую военную эскадру – слишком маленькую, чтобы пробить тупиковую ситуацию в Карибском бассейне, – вызвали с севера острова Антигуа, несмотря на протесты местных колонистов, и ее оказалось достаточно, чтобы заставить сдаться крепость, где было просто слишком мало людей. Некий видный английский богослов заявил, что вечности не хватит воздать благодарение Господу, но Луисбург был возвращен назад мирным путем.

Взаимное возвращение заморских завоеваний являлось очевидной формулой прекращения военных действий на момент, когда все главные соперники были финансово истощены. Луисбург приравняли – по мнению Новой Англии, совершенно неадекватно – к Мадрасу. Ни одна из территорий Вест-Индии не сменила владельца. Доминика, Сент-Лусия, Сент-Винсент и Тобаго были официально объявлены «нейтральными» и не подлежали заселению. Но несмотря на то, что Карибы вымирали, на практике сквоттеров, в основном французских, которые прибывали на место уехавших, невозможно было выселить. Ситуация между Англией и Испанией осталась в подвешенном состоянии. Ничего определенного по поводу свободы навигации, ради которой и началась война, не было сказано, как и по поводу лагерей заготовителей кампешевого дерева, которые продолжили расширяться после возвращения мужчин с Ямайки. «Компания южных морей» больше не занималась торговлей и, согласно дополнительному соглашению 1750 года, получила 100 000 фунтов за отказ от своих испанских привилегий. Частная контрабанда, хотя ее больше не прикрывал договор асьенто, шла как прежде. Таким образом, договор, заключенный в Экс-ла-Шапель, был скорее перемирием, чем мирным договором в полном смысле этого слова, и не решал никаких серьезных вопросов ни в Европе, ни за ее пределами. Все основные причины враждебности и подозрительности, и англо-французские, и австро-прусские, сохранились, как и взаимное раздражение между Англией и Испанией, и никто не сомневался, что рано или поздно война возобновится. Однако Семилетняя война оказалась чем-то большим, чем просто продолжением. В интервале с 1748 по 1756 год комбатанты перегруппировались и, по крайней мере некоторые, пересмотрели приоритеты своих целей. В Англии привлекательность агрессивной колониальной, коммерческой и военно-морской политики неуклонно росла в ущерб европейским соображениям. Такая смена приоритетов поддерживалась и открыто высказывалась разнородным общественным мнением с опорой в финансовом «сити», портовых городах и лондонской толпе. Это мнение нашло свое политическое выражение в возвышении фигуры Питта. В парламенте охотников на лис и карьеристов, хотя их, как обычно, возмущали любые налоги, можно было если не убедить, то запугать при помощи его ужасающего красноречия. В любом случае, если уж тратить деньги, то они скорее потратили бы их на корабли, чем на армию. Энсон в Адмиралтействе следил, чтобы за свои деньги оно получило как можно больше кораблей и чтобы эти корабли были как можно лучше сделаны. Питт следил, чтобы как можно больше кораблей использовались в Америке там, где можно было достичь самого впечатляющего успеха.

За всем этим стояли серьезные соображения. Очевидно, выгода от американских колоний для поселенцев, торговцев и косвенно для казначейства росла. В частности, Вест-Индия, остававшаяся вдали от страданий минувшей войны, казалось, только выиграла от нее. Война принесла побочные неудобства – убытки от приватиров, высокие цены на фрахт, страховку и все то, что в военное время компенсировал рост цен на сахар, но война нарушила коммерцию производительных французских островов, она вызвала подъем национальных антифранцузских чувств, заставила британский народ надолго отложить вопрос о преимуществах британской зависимости от британского сахара. В период между войнами эти неудобства исчезли, а некоторые преимущества сохранились. Цены держались очень стабильно и оставались высокими: средняя цена была на 50 процентов выше, чем в последнее десятилетие перед войной. Производство росло, но росли и потребности английского рынка, который теперь поглощал все, что производила Британская Вест-Индия, и требовал больше. Английские бакалейщики и кондитеры могли ворчать на дороговизну сахара из Британской Вест-Индии и, не имея возможности пропорционально поднять цену на свою продукцию, просить разрешения импортировать иностранный, но имея в перспективе новую войну, никакие власти в меркантилистской Англии не обращали особого внимания на такие еретические предложения. Ямайка с ее обширными площадями нетронутой земли стала главным бенефициаром неуклонного расширения защищенного рынка. Экономика Барбадоса и Подветренных островов скорее поддерживалась на прежнем уровне, чем расширялась, поскольку расширяться там было некуда. Возможность приобретения новых островов, в любом случае желательная стратегически, с экономической точки зрения выглядела более привлекательно, чем раньше. Таким образом, для колоний, имевших эффективную военно-морскую защиту, война вовсе не обязательно была катастрофой. Расширение торговли вполне могло подкрепляться расширением зоны господства. В Англии никто не сомневался, что острова Вест-Индии стоят того, чтобы за них драться.

Что касается Северной Америки, то там между войнами борьба фактически не прекращалась, и правительства Франции и Англии, несмотря на свои преференции, не могли так просто избежать этого. Корень проблемы заключался в исключительно быстром росте населения в большинстве английских поселений, вызванном волной эмиграции из Шотландии, Ирландии и Германии, как и из самой Англии, а также естественным приростом. В первой половине XVIII века население увеличилось в 6–7 раз и в конце Семилетней войны, вероятно, достигло 2 000 000 человек. Эти растущие цифры делали английскую Северную Америку все более и более ценным рынком для промышленности и реэкспорта товаров из Ост-Индии – их импорт из Англии с 1700 года вырос почти в 11 раз – все более и более существенным источником поставок для избалованной Вест-Индии, а как производителя «колониальных» товаров, особенно табака, для Британии и за счет реэкспорта в Европу. Даже обойденная вниманием и недооцененная Новая Англия получила возможность использовать колоссально выросший спрос на свой самый характерный товар – строевой лес, который теперь в огромных количествах и в спешном порядке требовался на английских и вест-индских верфях при изготовлении мачт и рангоутов для стремительно растущего военного флота. В колониях повсеместно взлетели цены на землю, а вместе с ними началась широкомасштабная спекуляция землей. В поисках земли поселенцы-первопроходцы вынуждены были уходить все дальше и дальше на запад. Между войнами стали возникать земельные компании, особенно в Вирджинии, – Лоял и Огайо в 1749 году, несостоявшаяся Гринбриер в 1754-м, – которые приобретали и распределяли земли к западу от Аллеганов, в дикой лесной стране, до сих пор известной только индейцам да горстке первопроходцев и торговцев мехом.

Французы уже сами заинтересовались этой территорией, и для них перспектива, что английские поселенцы, словно вереницы муравьев, перейдут горы и расползутся по долине Огайо, представлялась крайне тревожной и неприятной. Их собственные поселения по берегам реки Святого Лаврентия и ее притоков были небольшими, но, поскольку большой процент этого населения, будучи охотниками или дилерами, имели связи с торговлей мехом, для них доступ в эту дикую местность являлся необходимостью. Даже на этих огромных просторах они испытывали страх перед замкнутым пространством. В отличие от большинства английских поселенцев они сознавали свои общие интересы с индейцам, с которыми вели дела. Эта симпатия, а также более циничная тактика использования любых доступных помощников привела их к тому, чтобы поощрять индейские нападения на отдаленные английские поселения. Вероятно, поощрение требовалось совсем небольшое, поскольку на границах Нью-Йорка, особенно в долине Мохока и вблизи озера Шамплейн, такие рейды давно стали привычным делом, и каждая из соперничающих сторон имела своих клиентов среди индейцев. Однако нападения были безрезультатны. Они делали поведение английских колонистов более жестким, не избавляя французов от страха изоляции. Страх этот имел вполне реальные основания. Морские коммуникации были рискованными. В 1749 году англичане создали в противовес приватирам из Луисбурга аналогичную базу в Галифаксе, Новая Шотландия. Если бы британский флот снова совершил успешное окружение Луисбурга, он мог бы оказаться отрезанным от Франции. С учетом этой опасности и малочисленности канадского населения (около 55 000 человек в 1754 г.) французы держали в Канаде грозную регулярную армию и цепочку фортов на реке Святого Лаврентия и берегах Великих озер, протянувшуюся от Луисбурга до Мичилимакинака. Дальше с характерной широтой стратегического видения, которая часто выходила за пределы их тактической досягаемости, губернаторы Новой Франции стремились ограничить продвижение англичан на запад и одновременно с этим обеспечить речные коммуникации со своим безопасным портом Нью-Орлеан в Мексиканском заливе путем укрепления ключевых точек в долине Огайо. Таким был форт Дюкен, основанный в 1753 году на месте современного Питтсбурга, и другие подчиненные ему форты на территории, на которую покушалась Вирджиния.

Правительство Вирджинии делало попытки (в которых участвовал Джордж Вашингтон) выдавить французов из Огайо, но другие колонии, за исключением Северной Каролины, не поддержали их, а французы в тех местах были слишком сильны, и попытки провалились. Ответственность снова легла на правительство Англии. Следовало ли с этим смириться? Сделать это означало лишиться доверия колоний, которое уже пошатнулось после возвращения Луисбурга французам, и, возможно, навсегда оставить им большую часть Северной Америки. Стоило ли вступить в переговоры и тем самым дать французам время построить укрепления для защиты от военного флота? Или надо было драться и идти на риск, что война начнется еще и в Вест-Индии, в Индии, в Европе? Несколько нерешительно и поначалу не слишком неэффективно, сопровождая это многочисленными заявлениями об отсутствии агрессивных намерений, правительство начало военные действия. Бреддок, назначенный в 1754 году первым главнокомандующим всех британских сухопутных сил в Америке, был отправлен в Вирджинию с отрядом регулярных войск в количестве 1000 человек, чтобы на следующий год начать марш на форт Дюкен. Боскавен получил приказ перехватывать в море французские подкрепления, направлявшиеся в Канаду. Объединенные регулярные и провинциальные силы под общим командованием Ширли должны были попытаться взять форт Ниагара, Кроун-Пойнт на озере Шамплейн и форты Босежур и Гасперо у выхода в залив Фанди на перешейке, соединявшем Новую Шотландию с основной частью материка. Все эти операции считались оборонительными мерами, попытками противостоять французскому вторжению и разорвать сжимающуюся цепь французских позиций, угрожавших английским колониям и ограничивающих их. Тем не менее все они являлись актами необъявленной войны. Ниагарская операция была особенно провокационной и рискованной. Ее предполагалось начать с очень неудачной базы, которой являлся хлипкий английский форт в Освего на озере Онтарио. И Ниагара, и Освего по молчаливому соглашению с могущественной конфедерацией ирокезов должны были оставаться мирными, нейтральными постами под защитой ирокезов – примитивный аналог ситуации с соперничающими Ост-Индскими компаниями, торговавшими на территории империи Моголов. Ирокезы были недостаточно сильны, чтобы обеспечить эту защиту перед лицом хорошо организованных армий, но, несмотря на их давние связи с англичанами из долины Гудзона в качестве посредников в торговле мехом, их реакция на военные операции англичан против французов, скорее всего, была бы враждебной и потому опасной. Ширли планировал даже более дерзкий удар – нападение на форт Фронтенак, находившийся на территории, куда англичане еще никогда не проникали и не пытались это сделать, чтобы отрезать французам коммуникации по реке Святого Лаврентия. Его предложение было стратегически разумным, но политически абсолютно неприемлемым. Склонность Ширли бежать впереди паровоза стала важным фактором в его последующем отзыве и замене его в качестве главнокомандующего на более осторожного, но столь же способного и столь же неудачливого Лоудуна.

Почти все планы англичан провалились. Боскавену не повезло. Из-за плохой погоды он упустил главную французскую флотилию и перехватил только два отставших корабля. Этого хватило, чтобы разозлить врага, но не хватило серьезно его ослабить. Этот провал и благополучное прибытие в Канаду крупных французских подкреплений сыграли решающую роль в сухопутных кампаниях. Армия Бреддока попала в засаду, устроенную вблизи форта Дюкен объединенными силами французов и индейцев, и разбежалась, а сам он был убит. Французы удержали Ниагару и КроунПойнт, а затем взяли противостоящие им английские посты Освего и форт Уильма Генри на озере Джордж. Лишь одна английская операция оказалась успешной, та, которая была направлена против фортов Босежур и Гасперо. Нападавшим помог хорошо информированный шпион Томас Пичон, поступивший на службу к британцам отчасти от недовольства медленным продвижением по службе, отчасти, видимо, по убеждению. Он был рационалистом и антиклерикальным вольнодумцем, считая свое правительство виновным в утрате доверия и стремлении подорвать Утрехтский договор, подталкивая индейцев к грабительским рейдам и настойчивым вторжениям в Новую Шотландию. Он являлся интересным ранним примером того феномена, позже распространившимся, – предателем по идеологическим мотивам. Отряд из 2000 ополченцев из Новой Англии и 250 солдат регулярной армии, действуя согласно подробным инструкциям Пичона, в 1755 году взяли Босежур. Это была серьезная брешь во французской цепочке, из-за которой Луисбург лишился снабжения по суше и стал доступен только с моря, а жители Акадии остались без канадской поддержки. Под влиянием священников жители Акадии сохраняли свою преданность французам более 40 лет. Власти Новой Шотландии не столько устраивали репрессии, сколько уговаривали их, но безрезультатно. Некоторые из них служили в обороне Босежура, и после его взятия власти для своей безопасности приняли решение выслать их. Им предложили дать клятву верности, и те, кто отказался – а отказались почти все, – должны были уйти в леса или подлежали отправке в другие колонии. Впоследствии их земли заняли англоговорящие иммигранты. Печальная судьба этих упрямых простых людей, способных быть счастливыми только в Акадии, вызвала сильное возмущение французов против Англии. Методично подготовленный французский ответ последовал в 1756 году. В ультиматуме, который был отвергнут, значилось требование возвращения французских кораблей, захваченных британскими крейсерами в Америке или где бы то ни было еще. Грозные эскадры были отправлены в Канаду, в Сан-Доминго и на Мартинику. В районе портов Ла-Манша сконцентрировалась большая армия для вторжения в Англию, если позволят обстоятельства. В первом официальном сражении войны тулонская флотилия под командованием Галиссонье, губернатора Новой Франции, захватила Менорку – потеря, которую Бинг, командовавший британскими военно-морскими силами в Средиземном море, не смог ни предотвратить, ни отыграть. В очередной раз серия колониальных перестрелок переросла в англофранцузскую войну по всему миру.

Преимущества в основном оказались на стороне Франции. В 1756–1757 годах англичане боялись вторжения в метрополию (хотя, по общему признанию, после разгрома восстания внутри страны в 1745-м угрозы не было); их позиции в Средиземном море серьезно ослабели; в Карибском бассейне имелись основания опасаться потери ценных, но уязвимых островов; в Северной Америке их оттеснили назад, к востоку от Аллеганов, и отрезали от Великих озер. Объяснение, обычно предлагавшееся и тогда, и позднее, указывало, что нерешительность руководства отражала скорее презрение Питта к своим коллегам, чем взвешенным суждением. Правда, кабинет Ньюкасла больше подходил для манипуляций, чем для принятия решений, но с имевшимися ресурсами непонятно, чего могли бы добиться более решительные министры. Дать полномочия Ширли в 1755 году означало бы публично признать течение войны, чего на тот момент мало кто хотел и в Англии, и во Франции. Что касается командующих на поле боя, то Ширли не хватало такта и осторожности, но не способностей. Бинг не был ни трусом, ни неумехой, он потерпел неудачу, потому что его флотилия уступала французской в огневой мощи, его корабли от долгого пребывания в море обросли ракушками и водорослями, его важнейший сигнал не нашел понимания, и он совершенно обоснованно опасался выходить из Гибралтара без прикрытия. Он попал под трибунал и был расстрелян, потому что толпа, не привыкшая к поражениям на море, жаждала искупительной жертвы, а министры побоялись его защищать. Не был некомпетентным генералом и Бреддок, и служивший под его началом Вашингтон, не склонный льстить английским генералам, относился к нему с уважением. Его армия оказалась слишком мала для такого большого количества задач, а его люди не имели подготовки к войне с индейцами. Да и откуда бы ей взяться? Научиться вести бой в лесу можно только на практике. Местные провинциальные войска справлялись с этим не лучше европейских регулярных. Со временем этот недостаток исправили за счет набора рекрутов из жителей приграничья в отряды рейнджеров, прикрепленных к регулярной армии для выполнения обязанностей разведки, для чего французы уже давно нанимали индейцев. В целом с 1754 по 1757 год список французских успехов и английских поражений отражал не столько разницу в качестве командования, сколько реальный диспаритет военной силы. Франция в 1755 году имела под ружьем армию из 200 000 человек. На Британских островах им противостояли войска численностью 30 000. Отправить помимо 1000 человек во главе с Бреддоком еще и других в качестве подкрепления для местных рекрутов Ширли означало серьезно пожертвовать обороной метрополии. Численное превосходство английского населения в Северной Америке являлось огромным потенциальным преимуществом, но оно не имело серьезного военного значения в силу больших трудностей его мобилизации. Большая часть колониальных ассамблей не желали отправлять свои войска для участя в операциях за пределами собственных территорий и интересов. Когда возникала проблема, все требовали регулярных войск, но даже тогда некоторые не хотели нести расходы на содержание казарм и квартир для них. Французы не допускали подобных местных глупостей, да им это и не требовалось. Их канадская милиция была единой и сравнительно хорошо обученной. Обычно при необходимости они могли послать в Канаду подкрепления из регулярных войск при условии, что их можно будет туда доставить. Превосходство англичан на море на протяжении всего XVIII века являлось символом английской веры. На самом деле в 1755 году у Франции имелось в эксплуатации около 60 линейных кораблей, и Мачо надеялся быстро довести их число до 80. Количество английских кораблей такого же класса оценивалось по-разному. Наиболее достоверные оценки дают цифры от 75 до 80. В целом считается, что в то время французские военные корабли спроектированы лучше, чем английские, и потому были быстроходнее. Кроме того, англичанам, которые вели более обширную коммерческую деятельность, всегда приходилось использовать больше кораблей для ее защиты, чем французам, и потому при угрозе вторжения им нужно было держать много кораблей в Ла-Манше. Таким образом, английское превосходство, хотя и реальное, было далеко не всеобъемлющим. Имелись основания считать, что военноморская и наземная дуэль между Англией и Францией могла оказаться такой же неокончательной, как и предыдущая. В Северной Америке она даже могла закончиться значительной победой Франции. В таком состоянии находились дела, когда события в Европе заставили комбатантов обратить внимание на них.

Вторжение Фридриха II в Саксонию в 1756 году, как и его вторжение в Силезию в 1740-м (такое же неожиданное), предвещало общеевропейскую войну, отличную от англофранцузской заморской войны, но связанную с ней за счет сети европейских альянсов. С 1748 года нити этой сети существенно изменились. Французское правительство, которое все больше тревожил рост военной мощи Пруссии, отбросило свою традиционную неприязнь и вступило в соглашения с Австрией и Россией, чтобы противостоять – а на самом деле повернуть вспять – прусской агрессии. Правительство Англии в интересах «баланса» сил в Европе и следуя общему принципу, что враг Франции – друг Англии, достигло соответствующего понимания с Пруссией. Эта знаменитая смена альянсов в долговременной перспективе сработала на пользу Англии. Она освободила Англию от ответственности за защиту Австрийских Нидерландов и в конце концов вынудила Францию вести опасную войну на два фронта. Правда, многие люди в Англии, включая короля, не доверяли Фридриху II и сожалели о вторжении в Саксонию, но игнорировать Ганновер было невозможно. Если бы французы взяли верх и завладели Ганновером, Англии, чтобы освободить его, пришлось бы платить большой выкуп в мирное время, вероятно, в форме территориальных уступок по ту сторону океана. В результате поначалу британские действия в Германии ограничились неудачной попыткой защитить Ганновер от французского вторжения, но даже эти издержки вызвали недовольство в парламенте. Однако в 1757 году, предчувствуя поражение, с этой щепетильностью покончили, и Фридрих стал кем-то вроде английского героя. Методистский проповедник Уайтфилд с кафедры лондонского храма, не сознавая собственного цинизма, объявил Россбах победой дела протестантизма. Питт, долгое время выступавший против европейской авантюры с ее затратами, став фактическим главой правительства, высказался за массированный отвлекающий удар Германии против Франции и высоко оценил заслуги неподражаемого condottiere[47]. Люди будут заняты делом, а деньги потрачены с большей пользой, заявил он, если поддержать Фридриха и не тратить силы на внезапные налеты на побережье Франции. С 1758 по 1761 год маленькая, но не незначительная британская армия воевала в Германии. Но гораздо важнее, что огромные суммы, намного превышавшие те, что требовались просто для защиты Ганновера, были выделены в качестве субсидий Ганноверу, Гессен-Касселю и Пруссии. Франция аналогично, но не столь щедро субсидировала австрийцев. Англия с ее более масштабной коммерческой экономикой, более развитой финансовой организацией и более гибкой налоговой системой была лучше подготовлена к войне субсидий. Питт убедил парламент в течение четырех лет платить Фридриху ежегодно сумму равную всем доходам Пруссии, лишь бы он продолжал драться.

Как любой успешный военный министр, Питт, полагаясь на стоявшее за ним общественное мнение, в своем страхе и ненависти к врагу чувствовал себя обязанным наносить ему удары везде, где эти удары могут причинить ущерб. Позднее, защищая свою европейскую политику от нараставшей критики, он дошел до того, что заявил, что «Америка была завоевана в Германии», на что Джордж Гренвилл ответил, что «это была не германская война, а желание моряков, которые лишили Францию возможности вести войну в Америке и вторгнуться в Англию». На самом деле существует слишком мало доказательств, что в этих двух войнах, которые вели Франция и Англия, успехи в одной сильно влияли на исход другой. Победа в мировой войне за торговлю и господство за океаном зависела от возможности строить, укомплектовывать людьми и вводить в действие огромное количество кораблей, столько, сколько было нужно, чтобы поддерживать одновременное превосходство на всех театрах военных действий. Как мы знаем, в 1755 году французский военный флот по численности уступал британскому, но превосходство не было решающим, и скорость строительства кораблей можно считать сравнимой. И это, по общему признанию, в весьма благоприятных обстоятельствах в период официального мира и под началом исключительно способного и энергичного министра. Если бы в это время удалось втянуть Испанию в войну на стороне Франции, то два военных флота вместе имели бы решающее преимущество, но внешнюю политику Испании определял Уолл, ирландский якобит, который был послом в Лондоне и другом Ньюкасла. В Мадриде Англии служил выдающийся и всеми любимый посол Кин. Было сделано все возможное, чтобы избежать обострения, и Испания осталась нейтральной. После объявления войны в 1756 году темпы строительства кораблей в Англии быстро выросли, а у французов остались неизменными, а со временем снизились. Это явилось результатом не сознательного выбора между сухопутными и морскими вооружениями, а особенностями экономической организации двух стран. Дело не только в способе тратить деньги. В Англии имелось больше судостроительных портов, больше стапелей, больше мастеров-кораблестроителей, хотя они были консервативными, а их методы кустарными. В обеих странах не хватало некоторых сортов строительного леса, но Англия имела лучший доступ к его внешним источникам, а находясь на путях, по которым лес везли с Рейна, с Балтики и из Северной Америки в Брест, Рошфор и Гавр, могла с достаточной легкостью перекрыть его поставки во Францию. Обладая намного большим торговым флотом, Англия меньше зависела от боязливых нейтральных стран в вопросах доставки леса и имела намного более многочисленный резерв моряков для укомплектования военных кораблей, как только они были построены. Конечно, если бы Франция могла отказаться от своих европейских обязательств, либо перестав помогать австрийцам, либо выбив пруссаков, у нее осталось бы больше денег на военный флот, но она не смогла бы мгновенно построить корабли и найти для них людей. Чтобы стать мастером-кораблестроителем, нужно было долго учиться; на постройку одного линейного корабля уходило от одного до двух лет, а нехватку моряков невозможно было компенсировать, поставив на их место солдат. Весы морской войны стали склоняться в сторону Англии в 1758 году, еще до того, как субсидии, предоставленные Питтом Пруссии, дали свой результат. Война в Германии не имела к этому никакого отношения, это был вопрос количества кораблей, наличия подготовленных моряков и опытных командующих военным флотом. Весной 1759-го, решающего года морской войны, у Англии было в действии 113 линейных кораблей и еще 30 строилось. У Франции не было и половины от этого числа, и диспаритет возрастал с каждым месяцем.

1758-й и 1759-й стали годами почти постоянных побед для Англии и поражений для Франции и на море, и в колониях. Поскольку об этом многократно и подробно писали, здесь имеет смысл просто привести основные итоги. В 1758 году экономическая слабость Франции в Северной Америке начала серьезно влиять на ее военную мощь. Сравнительно малочисленное население едва справлялось с производством достаточного количества продовольствия, чтобы помимо обеспечения своих собственных потребностей снабжать сравнительно большую армию. Увеличившийся спрос на рабочие руки и рекрутов для военной службы создавал дополнительные трудности. И 1756 и 1757 годы были неурожайными. Армия, находившаяся в Канаде, все сильнее зависела от поставок из Франции, но английская блокада французских портов захватывала все больше гаваней и становилась все жестче, и все больше кораблей, отправленных в Канаду, было перехвачено. В первые месяцы 1758 года вся ее территория оказалась перед лицом критической нехватки продовольствия. Солдатский рацион постоянно урезался. Союзники из числа индейцев, всегда расточительные в отношении еды и жадные в своих требованиях, уходили, а некоторые присоединялись к англичанам. Проблемы с распределением продовольствия усугублялись из-за личных разногласий между генерал-губернатором Водреем и командующим войсками Монкальмом. Несмотря на голод и склоки, Новая Франция, по-прежнему сохранявшая твердую уверенность в своей военной силе, ждала начала наступательных операций, запланированных на 1758 год Лоудуном и одобренных Питтом, чтобы вернуть земли, которые англичане потеряли за два предыдущих года. Уверенность Монкальма оказалась ошибочной. Из четырех основных штурмов, предпринятых англичанами, только один закончился неудачей – предполагавшееся вторжение в Канаду через озеро Шамплейн, возглавляемое Аберкромби, который (благодаря редкой для Питта ошибке в оценке личности) только что сменил Лоудуна на посту главнокомандующего. Большие силы Аберкромби потерпели тяжелое поражение от Малькольма на подступах в Тикондероге. Почти в то же самое время Луисбург сдался объединенным сухопутным и морским силам под командованием Амхерста и Боскавена. Эта акция, ставшая выдающимся и редким в истории примером совместной операции и дружеского сотрудничества между этими родами войск, стала результатом тщательной подготовки в Европе с помощью серии военно-морских боев, где французские флотилии, которые могли бы спасти Луисбург, были выведены из строя или уничтожены. Осборн нанес поражение эскадре Дюкена в Средиземном море, а затем заблокировал в Картахене оставшуюся часть тулонской флотилии. Вышедший из Рошфора и направлявшийся в Канаду конвой и сопровождавшая его флотилия были уничтожены Хоуком у Баскского рейда. Лишившись Луисбурга (позднее его укрепления разрушили по приказу Питта), французская армия в Канаде оказалась полностью отрезана от Франции. Затем внезапная и успешно проведенная атака Брэстрита на форт Фронтенак отрезала ее также и от Великих озер, а ближе к концу года экспедиция Форбса, целью которой был форт Дюкен, оборвала ее связь с Луизианой. И это без всяких форсированных маршей, похожих на бросок Бреддока. Вместо этого было продуманное методичное наступление, где каждый шаг армии численностью более 6000 человек регулярных и провинциальных войск и индейцев вел к консолидированному результату. При приближении Форбса французский гарнизон, к тому времени уже изрядно поредевший, покинул форт и взорвал его. В начале лета следующего, 1759 года форты в Тикондероге и Кроун-Пойнт постигла та же участь, а форт Ниагара сдался. Французские аванпосты повсеместно отходили назад в Канаду. Армия, защищавшая Канаду, оказавшаяся в изоляции, лишенная подкреплений регулярными силами – с каждым шагом все больший процент в ней составляли неподготовленные местные жители, а экипировка изрядно по страдала и теперь сильно уступала экипировке врага, – была тем не менее серьезной силой во главе с талантливыми командирами, в трудную минуту отбросившими свои разногласия. Впечатляющий захват Квебека Вульфом и Сондерсом в сентябре 1759 года вовсе не был концом пьесы, потому что вскоре британская армия обнаружила, что заперта в городе, где ей пришлось провести тяжелую зиму и раннюю весну. Если бы маленькой французской флотилии удалось войти в реку раньше, чем это сделали англичане в мае 1760 года, ситуацию в Канаде можно было бы исправить. Но к концу 1759 года действия французов на море оказались полностью парализованы двумя крупными поражениями в европейских водах. Брестская флотилия под началом Конфланов – прекрасные корабли в количестве 21, но укомплектованные в основном перепуганными сельскими тружениками – была буквально уничтожена Хоуком в бухте Киберон, а тулонскую флотилию под командованием Клу, направлявшуюся на соединение с Конфланами, сильно потрепал Боскавен в заливе Лагос в одном лье от мыса Сент-Винсент. Обе флотилии шли поддержать давно задуманное вторжение в Англию. После того как все побережье Бретани усеяли обломки брестской флотилии, и это вторжение, и освобождение Канады стали невозможны. Но несмотря на это, только в сентябре 1760 года Монреаль капитулировал, и Амхерст получил от Водрея акт о сдаче разоренной провинции.

Военные кампании в Канаде вынужденно носили сезонный характер. Если не считать небольших вылазок на снегоступах, шесть зимних месяцев войска ежегодно проводили на квартирах. Большая часть кораблей уходила из этих мест и могла быть использована в более теплых водах, в основном в Вест-Индии, где, согласно Уильяму Бекфорду, «должны начинаться и кончаться все наши войны». Однако поддерживать регулярные передвижения эскадр между Северной Америкой и Карибским бассейном почти не представлялось возможным, поскольку им нужно было время для технического обслуживания и пополнения запасов, и до 1757 года военные корабли, которые удавалось отправить в Вест-Индию, использовались преимущественно для рутинных военных целей и торговли, как то вылазки на побережье, коммерческое рейдерство и блокады, обязанности по сопровождению конвоев и операции против вражеских приватиров. Приватиры были повсюду. Порт-Ройал на Ямайке, форт Ройал на Мартинике и в еще большей степени Нью-Йорк во время войны жили за счет них. На первый взгляд французы больше преуспели в игре «разори соседа» и в 1757 году держали Ямайку в постоянном страхе перед налетами. Их приватиры захватили больше английских судов, чем английские приватиры французских. Но это лишь потому, что в море было больше английских торговых судов, чем французских. Британцы восстановили свои потери быстрей, чем это сделали французы. На самом деле к 1757 году почти все французские торговые корабли, которые вели торговлю в Вест-Индии, были либо захвачены, либо поставлены на якорь, либо переданы приватирам. Торговля на французских островах – то немногое, что осталось, – находилась в руках нейтралов или британских колониальных грузоотправителей, часто использовавших флаги мира или другие приспособления, чтобы торговать с врагом.

С конца 1758 года британцы предприняли новую инициативу на Карибах, и характер военных действий изменился. Питт, исполненный решимости сохранить остров КейпБретон и не менять его, скажем, на Менорку, собирался осуществить новые завоевания, которые могли бы использоваться как выкуп за заключение мира. И естественно, он выбрал Вест-Индию. Туда он отправил большие силы, намного превосходившие те, которые были задействованы в предыдущей войне, и их командующие получили предписание не просто грабить «сахарные» колонии врага, но и захватывать их. Люди, имевшие интересы в Вест-Индии, когда-то боявшиеся такой политики, теперь поддержали ее. Их рупор, самый влиятельный представитель и олдермен Бекфорд подталкивал Питта принять ее. Считалось, что она была бы меньшим из двух зол. Постоянные тревоги напоминали плантаторам, как их мало и как они беззащитны перед вражеским флотом и бунтами рабов, и заставляли тех из них, кто способен мыслить стратегически, занять позицию, продиктованную не только коммерческими интересами. Пока идет война, их собственность была бы в большей безопасности, если бы Мартиника, Гваделупа и нейтральные острова находились в руках англичан. Если бы в мирное время было решено оставить в руках англичан какиенибудь острова, отобранные у французов, то английские плантаторы могли бы столкнуться с опасностью появления на английском рынке сахара с этих островов, но даже этой опасности можно было избежать, выселив оттуда французских поселенцев (ведь выселили же жителей Акадии) и запретив их английским преемникам выращивать сахарный тростник.

В конце 1758 года англичане предприняли два нападения на французскую Вест-Индию, одно прямое, другое непрямое. Непрямым было нападение Кеппеля на французские станции в Сенегале, кульминацией которого стал захват острова Горе. Это нарушило французскую работорговлю и создало серьезные препятствия для производства сахара на плантациях во Французской Вест-Индии. В ходе прямой атаки объединенные военно-морские и сухопутные силы под командованием Мура и Баррингтона обнаружили, что Мартиника им не по зубам, и вместо нее весной 1759 года захватили процветающую Гваделупу. Французская флотилия подошла слишком поздно, чтобы снять осаду. Плантаторам с Гваделупы разрешили капитулировать на очень благоприятных условиях. После восстановления причиненных при нападении разрушений остров вновь начал процветать, поскольку английские и северо-американские торговцы ринулись туда за продовольствием, лесом и рабами, которых так не хватало. Нерадивые плантаторы избавились от своих долгов французским commissionaires, получив разрешение брать в долг у английских торговых агентов. Но самое замечательное, что они наконец получили безопасный европейский и североамериканский рынок для своего сахара. Это был именно тот способ завоевания, который меньше всего нравился английским плантаторам, он бил непосредственно по их прибылям, не давая устойчивых гарантий безопасности. Приток большого количества сахара с Гваделупы на лондонский рынок стал одной из причин резкого снижения цен в 1760 году, и объясняет громкие жалобы заинтересованных кругов из Вест-Индии не на само завоевание, а на условия капитуляции.

В 1761 году наступил период сложных и бесплодных переговоров по поводу условий мира. Шуазель, будучи министром иностранных дел и реалистом в вопросах войны, хотел мира, но в случае, если мира не получится, он хотел заключить альянс с испанцами, чтобы они участвовали в военных действиях, поэтому он не без ловкости одновременно вел переговоры и с ними, и с англичанами. Питт, который ожидал новых побед и был невысокого мнения о военных возможностях Испании, отверг все условия, предложенные Шуазелем, но заключить альянс с испанцами Шуазелю удалось. У Испании имелись давние причины для недовольства Англией: Гибралтар, лагеря заготовителей кампешевого дерева в Гондурасе, интриги англичан с индейцами москито и постоянные столкновения на море. Последние стали особенно острыми во время этой войны и приняли новую форму. Когда испытывавшие сильнейшее давление французы открыли (не по закону, а на практике) свои голодающие острова в Карибском бассейне для торговцев с нейтральных островов, любой испанский корабль, заподозренный, что он заходил во французский колониальный порт, по «правилу войны от 1756 года» становился подлежащим захвату. Это коснулось многих, причем некоторых в испанских территориальных водах. Дружеские чувства Уолла к Англии и внимание Ньюкасла к недовольству испанцев надолго отсрочили разрыв, но терпение Уолла было не безгранично, а Питт был готов сразиться с кем угодно. Кроме того, когда в войне стала выигрывать Англия и проигрывать Франция, создалось впечатление, что Питт намерен, если сможет, захватить все французские владения в Америке и нейтральные острова, на которые Испания предъявляла завуалированные претензии. Если бы в этих условиях был заключен мир, то в Вест-Индии Испании пришлось бы в одиночку иметь дело с всесильной Англией. При таких обстоятельствах испанское правительство согласилось заключить династическое соглашение 1761 года, обязывавшее Испанию до мая 1762-го объявить войну, если между Францией и Англией не будет заключен мир. Мир заключен не был, и английское правительство, предвосхищая события, объявило Испании войну уже в январе.

В том же месяце Родни, только что прибывший из Англии с мощной флотилией, взял Мартинику. И снова сильная французская эскадра, на этот раз под командованием Бленака, поспешила выйти из Франции, и снова из-за перебоев со снабжением по пути следования в Брест прибыла слишком поздно, чтобы добиться чего-нибудь, кроме традиционной паники на Ямайке. К большому возмущению английских обитателей Вест-Индии, Мартинике разрешили сдаться на таких же условиях, как и Гваделупе. Бленак оказался заблокирован в Кап-Франсуа, где ему не хватало продовольствия, и половина его людей заболели, а Родни проследовал дальше покорять Сент-Люсию, Сент-Винсент и Гренаду. Доминика же уже сдалась североамериканским силам. Из всех французских владений в Вест-Индии остался только Сан-До мин го, и французы задавались вопросом, куда обрушится следующий удар англичан – на Сан-Доминго или на Луизиану.

Тем временем испанцы, вместо того чтобы помогать французам спасать их колонии, начали терять свои собственные. Испанское и французское командование не контактировали друг с другом. Теперь флотилия Родни стала настолько сильной, что ему хватало половины кораблей, чтобы следить за Бленаком, а остальные можно было спокойно отправить в прибыльный поход грабить испанцев подальше от зоны ураганов. Для нападения на Кубу из Англии на Барбадос прибыла мощная свежая экспедиция под началом Покока и Албемарля. В состав объединенных сил входили регулярные войска численностью 12 000 человек. В августе 1762 года эти силы, к которым примкнули два полка из НьюЙорка, взяли Гавану. Испанцы долгое время считали Гавану неприступной, и ее падение вызвало огромный переполох. Нападавшие захватили в гавани несколько самых лучших кораблей испанского военного флота и огромную сумму денег. На девять месяцев Куба оказалась открытой для английской торговли, к большой радости и торговцев, и жителей. В том же году испанцев постигли еще два несчастья. Английская флотилия, вышедшая из Ост-Ин дии, захватила Манилу, а испанское вторжение в Португалию неожиданно обернулось провалом. В октябре 1762 года Карл III капитулировал. Французы несколько месяцев давили на него, побуждая заключить мир. Было очевидно, что на море при том состоянии финансов и вооружений Франция и Испания, вместе взятые, не могут сравниться с Англией. Франция больше не могла выносить финансовое напряжение, вызванное войной, и Шуазель действительно считал, что если Карл будет настаивать на героическом сопротивлении до последнего солдата, то Испания может потерять какую-нибудь большую провинцию – возможно, Мексику – и таким образом поставить Францию в еще более тяжелое положение.

Английские министры стремились к миру почти так же, как Шуазель, хотя и по другим причинам. Георг III очень хотел избавиться от своих обязательств в отношении Германии. В Англии все громче слышался ропот по поводу налогов. Некоторые ведущие политики, например Бедфорд, выступали за мир в принципе. Другие, кого уже давно возмущали оскорбления Питта, намеревались нажить себе политический капитал на всеобщей усталости от войны. Кроме того, многие нервничали по поводу невероятного возвышения Англии в колониях, поскольку опасались, что это спровоцирует устойчивое сплочение всех остальных колониальных держав против Британии. Эти страхи были обоснованы, но, как известно, победителей не судят. Для Питта – единственного из английских политиков первого ранга, который неизменно думал в терминах стратегической и экономической ценности и который считал колониальные приобретения чем-то большим, чем пункт дебатов, по которому можно высказаться за или против кабинета министров, – наилучшей гарантией от будущих опасностей стало бы лишение Франции всех ее заморских баз, откуда могла исходить серьезная угроза английским колониям. Он как бессмыслицу отвергал возражение, что продолжение войны до такого конца ведет к банкротству. За последние четыре года войны количество английских кораблей возросло на 20 процентов, а торговля рабами почти удвоилась. На самом деле торговля, по его выражению, «расцвела посредством войны». Но Питт, так и не сумев склонить коллег на свою сторону, в конце 1761 года ушел в отставку. Его преемник Бьют ради популярности хотел быстро заключить мир и надеялся примирить французское и испанское правительства с поражением при помощи попустительства и уступок.

Ради скорого мира, конечно, требовалось чем-то пожертвовать, хотя кое-что сверх первоначальных целей вой ны нужно было сохранить, чтобы успокоить недовольство толпы. Главной целью войны было обезопасить свои североамериканские колонии, и, чтобы этого добиться, Канаду или по меньшей мере ее часть, нужно было держать в своих руках. Но торговля и доходы от Канады были незначительными, и общество резонно ждало, что эти приобретения при заключении мира оплатят часть военных затрат. Французские острова в Вест-Индии, если их оставить себе, стали бы сразу приносить доход. Кроме того, в любом случае они, несомненно, продолжили бы покупать продукты у североамериканских торговцев, расплачиваясь сахаром и мелассой, и было бы намного лучше, если бы эта торговля проходила в рамках системы британской торговли, чем вопреки ей. Обсуждая заключение мира в 1761 году, многие люди (хотя, вероятно, среди них не было ответственных государственных деятелей) считали, что одна лишь Гваделупа представляет большую ценность, чем вся Канада. Франция определенно не уступит все завоеванные англичанами острова, но некоторые из них можно и нужно будет удержать. Какие? Гваделупа – самый продуктивный из островов, Мартиника с ее удобной гаванью и наветренным положением – самый важный стратегически. Купцы, занимавшиеся экспортом, переработчики, кондитеры, винокуры – все дружно указывали на необходимость расширения площадей для выращивания тростника, поскольку Британские острова производили недостаточно сахара, чтобы реэкспортировать его на континент. Они выступали за Гваделупу. С ними заодно были, естественно, и работорговцы. Те, кто имел в Вест-Индии свои интересы, хотели вернуть Гваделупу, чтобы поднять цены на сахар в Лондоне. Если уж необходимо оставить себе какой-то французский остров, то предпочитали, чтобы это была Мартиника – этот карибский Дюнкерк. Родни тоже стоял за Мартинику по соображениям стратегии. Однако Бьют, очевидно, считал, что Франция не отдаст ни одной заселенной колонии. Он был согласен вернуть и Гваделупу, и Мартинику, и, как необходимое дополнение, станцию в Горе (Западная Африка), которую французы использовали для работорговли (но не фактории в Сенегале, чья торговля смолой была важна для лондонских производителей шелка). Он требовал возвращения Гренады, всех нейтральных островов и всей территории Северной Америки к востоку от Миссисипи. Все территории, которые, по его мнению, следовало уступить, были почти пустыми и открытыми для английского бизнеса, там проживало слишком мало французов, способных создать проблемы для правительства. Это были наименее спорные уступки из всех возможных. Приобретение территории должно было включать в себя право на судоходство по самой Миссисипи. В окончательном варианте условий мира все эти требования были согласованы, за исключением того, что Франция настаивала на владении СентЛюсией на том основании, что этот остров жизненно важен для защиты Мартиники, – прекрасная причина, как сетовал Питт, чтобы Англия удерживала ее. Кроме того, Франция, вопреки яростным возражениям Питта, сохранила за собой право участвовать в рыбной ловле с Ньюфаундленда.

Предложения Бьюта были последним, чего могли ожидать увидеть в мирном договоре его сограждане, и лучшим, на что могла надеяться Франция, но они не учитывали требований Испании. Испания оказалась втянутой в эту войну в интересах Франции, она понесла тяжелые потери, и теперь ее вынуждали заключить поспешный мир также в интересах Франции. Карла III приводило в ужас присутствие англичан в Мексиканском заливе, их контрабанда под прикрытием судоходства по Миссисипи, нападения на мексиканские flotas, которые становились легкими, как никогда. Шуазелю пришлось признать вескость испанских возражений и купить испанское согласие ценой передачи Испании Луизианы, чем он, по выражению Родни, добавил к Испанской империи еще одну пустыню. Прямые разногласия между Испанией и Англией удалось уладить (или отложить в долгий ящик) без особых сложностей. Поселения заготовителей кампешевого дерева в Гондурасе впервые получили хоть и сомнительное, но признание. Испания согласилась терпеть присутствие заготовителей и уважать их собственность, Англия пообещала не строить укреплений вокруг их лагерей, о границах не было сказано ни слова. Англия вернула Испании Кубу и взамен получила Флориду. В Лондоне это посчитали невыгодным обменом. Флорида была еще одной пустыней, а Куба – цветущей колонией. За время британской оккупации на Кубу завезли 10 000 рабов для работы на кубинских сахарных плантациях, а офицеры, возвращавшиеся в Англию, распространяли там запах прекрасного табака, как нюхательного, так и в виде сигар, который превратил Англию в крупный рынок сбыта этих кубинских товаров, каким она остается по сей день. Что касается Манилы, то известия о ее падении пришли слишком поздно, чтобы повлиять на переговоры, и после двух лет весьма прибыльной английской оккупации ее тоже тихо вернули Испании.

Таким образом, решительная война привела к намного менее решающему миру. Чтобы быстро его добиться, англичане пошли на большие уступки и сделали их намеренно. Как победители в войне, они находились в положении, позволявшем выбирать, что предложить. Их выбор был знаменательным сам по себе. Поставив во главу угла безопасность своих материковых колоний, министры выполняли свой прямой долг перед соотечественниками, живущими по ту сторону океана, но в то же время признали нарождавшееся изменение акцентов в оценке ценности английских колоний в целом. Шелбурн, отстаивая этот договор как президент Торговой палаты, был достаточно откровенен: «Где бы ни выращивали сахар, население уменьшается… Наши сахарные острова ослабляют и сокращают население в метрополии… В северных колониях население, напротив, растет, и, конечно, потребление наших промышленных товаров оплачивается за счет их торговли с иностранцами… и тем самым дает работу миллионам жителей Великобритании и Ирландии и оказывает самое непосредственное влияние на богатство, безопасность и независимость этих королевств и должно продолжаться в грядущие годы».

Конечно, эти взгляды не являлись общепринятыми ни в Сити, ни в стране в целом, но на тот момент они возобладали. Французские министры придерживались противоположных взглядов. Они не были так сосредоточены на экспорте промышленных товаров, и острова Вест-Индии казались им более ценными. Правда, их острова в Вест-Индии были в целом более продуктивными, чем английские. Благодаря такому различию в приоритетах французам было проще отдать Канаду, а британцам вернуть им Гваделупу, Мартинику и Сент-Лусию, несмотря на стратегическую угрозу, которую Мартиника представляла для Британских островов и материковых портов. Если не считать этой угрозы, государственные деятели Британии сделали два негласных предположения. Одно заключалось в том, что морское превосходство Британии над возможным объединением врагов в Карибском бассейне, как и в других местах, можно считать гарантированным. В целом это предположение оказалось справедливым, хотя с очень серьезными временными ограничениями. Другое состояло в том, что старые колонии, а именно колонии, принадлежавшие Британии до Семилетней войны, навсегда останутся британскими. На самом деле в течение нескольких лет их лояльность испарилась и власть метрополии на значительной части Британской империи рухнула. Британцы были не единственными европейцами, которые ошибались в своих расчетах. В течение нескольких десятилетий то же самое произошло на значительной части Французской империи и на большей части Испанской. В последнюю четверть XVIII века и в первую четверть XIX века резко усилились столкновения между заморскими европейскими империями, в некоторых случаях вызванные мятежами.