Какой бы решительной ни была Семилетняя война с военной точки зрения и какими бы умеренными ни были условия завершившего ее договора, урегулирование 1763 года не имело больших шансов на окончательное принятие, по крайней мере среди победителей. Британские уступки, сделанные в качестве платы за прочный мир, были потрачены впустую. Бьют и его сторонники так и не смогли понять, что не масштаб потерь, вызванных поражением, а именно поражение само по себе предполагает реванш. Шуазель начал планировать его еще до того, как успели высохнуть подписи, поставленные под договором о мире. Он направил свои усилия на восстановление разрушенного военного флота и уговаривал своего испанского коллегу Гримальди делать то же самое. Не все французские лидеры стремились к реваншу с такой решимостью, как Шуазель, и первым среди них был Людовик XV. Точно так же не все испанские министры разделяли яростное негодование Карла III в отношении Англии, и Гримальди, не будучи любителем ввязываться в драки, больше беспокоился о финансовой стороне дела. Тем не менее между собой Франция и Испания могли написать длинный и убедительный список irredenta в Средиземном море, Западной Африке, Вест-Индии и Индии. Обе страны имели основания опасаться и возмущаться военно-морским господством Англии и подозревать, что английское правительство может замышлять в будущем новые завоевания. Возвращение Чэтема[48] в свое кресло, несмотря на его болезнь, вызвало переполох в Версале. Кроме того, в 1760-х годах европейские мореплаватели вступили в эпоху новых открытий в Тихом океане – области, где Испания по-прежнему заявляла о своей монополии на судоходство и к которой британское Адмиралтейство проявляло угрожающий интерес. И для Франции, и для Испании растущая активность англичан в этом регионе вполне могла стоить того, чтобы начать войну.

В 1763 году финансы как Франции, так и Испании были истощены, но этому не стоит придавать слишком большого значения. Большинство войн XVIII века были начаты правительствами с вполне ясными материальными целями – территории, торговля, колонии, доход. Ограниченные цели достигались ограниченными средствами. Армии были профессиональными и довольно маленькими по сравнению с населением, военно-морской флот, хотя и стоил невероятно дорого в материальном выражении, был еще меньше по численности и еще более профессиональным. Гражданское население, за исключением тех территорий, где имело место реальное вторжение, рассматривалось в основном в качестве налогоплательщиков. Налоговые системы XVIII века были еще слишком неэффективными и в большинстве стран насчитывали слишком много исключений, не позволявших собирать налоги на войну и другие общественные цели с доходов достаточно заметной части нации. В военное время правительство балансировало на грани банкротства, как в случае правительства Франции, а богатства его подданных в основном оставались нетронутыми. Когда его доходы и кредит истощались и ему нечем было платить своим солдатам, приходилось заключать мир, но за несколько мирных лет оно могло восстановить свои финансы настолько, чтобы быть готовым начать очередную войну такого же типа. Несмотря на хаос, царивший в государственных финансах Франции и Испании непосредственно после войны, в 1766 году Шуазель смог уверенно писать, что союзники Бурбоны будут к 1770 году достаточно сильны, чтобы снова бросить вызов Англии. В этой уверенности его воодушевляли доклады, которые он получал от своих агентов в Англии. Там к концу 1760-х годов чрезмерная уверенность плюс нежелание и дальше платить высокие налоги привели к быстрому снижению силы военного флота и армии, а правительство оказалось парализовано политическими распрями до состояния, нехарактерного даже для тех времен. Кроме того, у Англии не было союзников. В 1762 году администрация Бьюта прекратила субсидировать Пруссию, а затем стала склоняться в сторону сепаратного мира с Францией. Вопреки гневным протестам Питта, в тогдашних обстоятельствах эти действия были разумными, поскольку не в британских интересах было субсидировать прусское вторжение в Саксонию. Но Фридрих Великий не простил Англию и в 1766 году отказался от предложения Чэтема возобновить альянс.

Если Шуазель был прав в своей оценке времени, необходимого для восстановления французской и испанской финансовой и военной силы, то можно ожидать, что примерно в 1770 году он подыскивал подходящую ситуацию. Ему нужно было в какой-то момент, когда Англия будет в трудном и невыгодном положении, найти casus belli[49], всерь ез затрагивающий интересы и Франции, и Испании. Несмотря на династическое соглашение, интересы Франции и Испании совпадали не всегда. Типичными для взаимоот ношений этих двух стран стали их разногласия по поводу Фолклендских островов. В третьей четверти XVIII века эти невзрачные необитаемые острова, расположенные вблизи морского пути из Атлантического в Тихий океан, приобрели стратегическое значение. Энсон обратил внимание на их ценность в 1740-х годах. Однако первыми там поселились французы. Бугенвиль (адъютант Монкальма в Канаде) привез поселенцев на Восточные Фолкленды в 1764 году в рамках частной инициативы, одобренной правительством. Спустя несколько месяцев Байрон во время своего кругосветного плавания произвел краткий осмотр Западных Фолклендов. Каждый из них, ничего не зная о другом, «завладел архипелагом». Первые английские поселенцы – отряд морских пехотинцев – прибыли на Западные Фолкленды в 1766 году. Тем временем Гримальди, прослышав о французском поселении, официально попросил французское правительство убрать его оттуда на том основании, что его существование подтолкнет их общих английских соперников проникнуть на эту территорию. Шуазель очень неохотно согласился, и в 1767 году испанцы взяли Восточные Фолкленды под свое управление. Чтобы изгнать англичан с Западных Фолклендов, испанское правительство хотело заручиться французской поддержкой, но Шуазель, чьи планы были грубо упреждены, колебался и тянул время. У него имелся свой список обид, по поводу которых он собирался действовать: ловля рыбы с Ньюфаундленда, лишение французов участия в торговле смолой и рабами из Сенегала, а также действия британцев в Индии, которые, как он говорил, нанесли оскорбление французскому флагу, остановив попытку построить укрепления в Чандернагоре, что противоречило Парижскому договору. Но во всех этих случаях он не мог полагаться на поддержку испанцев и со своей стороны не испытывал энтузиазма по поводу Войны за испанское господство на Фолклендских островах. В конце концов испанское правительство решило форсировать принятие решения. В 1770 году мощная экспедиция, отправленная из Буэнос-Айреса, вынудила английский гарнизон сдаться. Узнав об этом, британское правительство потребовало осудить эти действия и вернуть ситуацию в исходное положение, и англо-испанская война, в которой от Франции можно было ожидать поддержки Испании, стала близкой возможностью. На этот раз войну предотвратил сам Людовик XV, который сместил Шуазеля и объявил Карлу III, что Франция не будет драться. Кризис рассосался. В 1771 году испанское правительство вернуло Западные Фолкленды Великобритании и осудила действия губернатора Буэнос-Айреса Букарели. Испанцы не отказались от своих притязаний на эти острова, а британское правительство не стало на этом настаивать, что вызвало недовольство Питта и его сторонников. Британия была не готова к войне, и Норт, занимавший теперь кресло премьера, не считал, что за эти острова стоит драться, пока действует общее право судоходства в Тихом океане. В 1776 году британский гарнизон тихо ушел, оставив развеваться свой флаг как символ территориальных притязаний. Согласно распространенному мнению, которое решительно отвергалось британскими министрами, этот уход стал следствием секретного обещания, данного во время устных переговоров в 1771 году, и потому являлся частью соглашения. Какой бы ни была правда, негостеприимная природа Фолклендских островов, очевидно, опровергалась восторженными докладами Энсона и Байрона. Испанцы сохраняли непрочное, но неоспоримое право на владение Восточными Фолклендами вплоть до 1811 года, когда они тоже ушли, на несколько лет оставив острова буревестникам и китам.

Если действия французов и испанцев предполагали обуздать британский империализм, то для этого следовало подыскать более подходящую возможность. Смещение Шуазеля не означало окончательный отказ от его политики. Вержен, который в 1775 году стал министром иностранных дел Людовика XVI, был его способным учеником, а также успешным политическим соперником. Он оказался одним из тех дальновидных французов, которые во времена Парижского соглашения предвидели последствия полной победы англичан в Северной Америке. Отсутствие дисциплины на местах, которое больше не сдерживал страх перед французским вторжением, могло сделать британские колонии неуправляемыми. Управление ими никогда не было легким делом, а с 1688 года попытки английских властей наладить дело стали совсем вялыми. Если бы теперь какая-нибудь серьезная попытка восстановить контроль метрополии спровоцировала усиление привычной нелюбви и подозрительности колонистов к власти, то восстание в британских колониях могло бы дать французам шанс.

Такая попытка была практически неизбежна. Во всех американских империях война выявила административную слабость, разительно противоречившую принципу авторитаризма. После заключения мира правительства всех метрополий старались исправить эту ситуацию: усилить защиту колоний, сделать колониальную администрацию более рациональной и жесткой, поощрять и расширять колониальное производство и торговлю и в целом сделать колонии более доходными для этих правительств, для инвесторов и (если это не противоречило планам метрополии) для их обитателей. Так, испанское правительство запустило программу решительной реорганизации. Постоянная армия, впервые появившаяся в Индиях в 1762 году, осталась там и после войны. Высшие офицерские должности в ней занимали обычно испанцы с полуострова, но многие креолы тоже получили назначения, а рядовые были набраны в значительной степени из местных при помощи насильственной вербовки. В Сан-Хуане и Пуэрто-Рико, находившихся на наветренной оконечности Больших Антильских островов, строились мощные крепости, что стало логичным ответом на потерю Флориды и очевидную уязвимость Гаваны. Были улучшены связи: начиная с 1764 года между Гаваной и Коруньей действовала ежемесячная служба отправки. Многие административные границы претерпели изменения в пользу более рациональных и улучшавших оборонительные возможности. В 1776 году в бассейне Рио-де-ла-Плата было учреждено абсолютно новое вице-королевство, и Верхний Перу, по-прежнему являвшийся важным источником серебра, вошел в его юрисдикцию. Хосе де Галвес как visitador[50] Новой Испании с 1765 по 1771 год, а впоследствии как министр по делам Индий начал радикальную реформу административной службы, призванную сделать ее более централизованным, более дисциплинированным и более эффективным инструментом королевской власти. Церковь, всегда являвшаяся важнейшим инструментом колониального управления, была поставлена под строгий, как никогда, королевский контроль. Традиционные ордена подверглись резкой критике как слишком богатые и бесполезные, и в 1767 году самый независимый из них – орден иезуитов, который в долине Парагвая фактически создал свое государство в государстве, – был без промедления изгнан.

Все это, конечно, стоило денег. Принцип, согласно которому корона должна получать с Индий финансовую дань, был учрежден со дня создания в Америке первого поселения и никогда всерьез не подвергался сомнению. Доходы свободно перетекали из колоний в Испанию для покрытия военно-морских и других издержек или из одной колонии в другую. Громадные укрепления в Пуэрто-Рико были оплачены за счет субсидий из Новой Испании. В это время производство серебра в Новой Испании быстро росло (в 1767 году открыли знаменитую шахту Валенсиана), а вместе с ним рос и quinto. Предпринимались отчаянные усилия, чтобы увеличить доходы от других статей налогообложения и стимулировать торговлю, избавив ее от ненужных ограничений.

Многие из этих мер были основаны на предложениях, изложенных в знаменитом трактате Кампильо[51] «Новая система управления для Америки». Кампильо предсказывал, что если торговле дать больше свободы, ее объем возрастет, а если уменьшить и упростить налоги, но сделать их сбор более эффективным, то их размер от увеличившегося объема торговли тоже станет больше. События доказали его правоту. Кораблям наконец позволили следовать более экономичными маршрутами. Теперь суда, направлявшиеся в порты Перу, пошли в основном вокруг мыса Горн, а от старого неудобного маршрута через Панамский перешеек отказались, и конвои, использовавшие его, отменили. Торговлю из Верхнего Перу перенаправили через Буэнос-Айрес, к большому недовольству consulado в Лиме и замешательству перуанских контрабандистов, лишившихся значительной части своего бизнеса. Постепенно снимались ограничения на торговлю между колониями, и мертвая хватка, которой consulados держали за горло трансатлантическую торговлю, слабела. В 1778 году эти послабления были собраны в так называемый Декрет о свободной торговле – широко известную хартию процветания, сделавшую открытой торговлю во многих Индиях (во всех, кроме Венесуэлы и Новой Испании) для судов из всех испанских портов. По традиционным испанским меркам это было дерзкое деяние, и правительство рисковало получить проблемы. Все его инновации – финансовые, коммерческие, административные – задевали давно укоренившиеся интересы. Естественно, они вызвали яростные протесты и жалобы на разорение, особенно в Индиях, от тех, чьи привилегии нарушали. Но пока сопротивление было в основном пассивным. Правда, часто имели место локальные восстания креолов и индейцев, иногда довольно опасные, но они нередко случались и раньше. Теперь они, как обычно, были плохо подготовленными и нескоординированными, и их быстро подавляли.

Во французской колониальной империи самой насущной проблемой была необходимость приспособиться к новым, ухудшившимся обстоятельствам. После потери Канады и введения на Ньюфаундленде ограничений на ловлю рыбы французские интересы в Америке сосредоточились практически в одном Карибском бассейне. Одной из основных целей, которых пытался достичь в войне Шуазель, было расширение этой карибской империи – La France Equinoxiale – за счет создания сильной колонии во Французской Гвиане, которая должна была принять поселенцев, изгнанных из Новой Шотландии и с острова Кейп-Бретон. Эта попытка провалилась отчасти из-за плохой подготовки, отчасти из-за того, что большая часть этих поселенцев умерли от желтой лихорадки и малярии. С другой стороны, после войны французские острова, особенно Сан-Доминго, благодаря альянсу с Испанией и контрабандной торговле, которую вели британские колонисты из Северной Америки, вступили в период процветания, чему способствовали урожайные годы. В 1763 году эта торговля перестала быть незаконной, во всяком случае с точки зрения французских властей. В этом году французские колонии получили разрешение на импорт иностранного продовольствия и на то, чтобы платить за него ромом и мелассой, которые не хотели покупать во Франции. Примерно в это же время определенные гавани на Мартинике, Гваделупе и Сан-Доминго были объявлены свободными портами, открытыми для иностранных торговцев. Как и испанцы, французы надеялись, что за счет уступок мелкой торговле смогут усилить монополию своей метрополии в крупной торговле. Весь экспорт сахара по-прежнему требовалось отправлять во Францию. Его объем существенно превышал то, что производили Британские острова, и реэкспорт сахара из Франции в другие части Европы после его рафинирования являлся одним из основных факторов для положительного международного торгового баланса страны. «Труд людей, живущих на этих островах, – писал Рейналь с характерным для него преувеличением, – это единственная основа для африканской торговли. Они способствуют рыболовству и культуре Северной Америки, обеспечивают хороший рынок для промышленности Азии и удваивают, а возможно, и утраивают энергию всей Европы». Как и испанцы, французы после войны стремились укрепить как администрирование, так и оборону этих ценных владений. В 1763 году не без некоторых оснований были изгнаны иезуиты, эти международные козлы отпущения. Их коммерческие спекуляции на Мартинике до и во время войны стали причиной большой сумятицы и недовольства. Впервые было положено начало созданию светских епархий и приходов. В 1762 году во Франции учредили постоянную комиссию, или бюро по колониальному законодательству, и видные колонисты предстали перед ним, чтобы высказаться. Прилагались усилия для более точного определения обязанностей колониальных чиновников, сокращения числа пересекающихся юрисдикций и разделения гражданской и военной власти. В сфере обороны французы, как и испанцы, решили оставить регулярные войска на островах Вест-Индии на постоянной основе. Островные милиции, в отличие от исключительно эффективной милиции, существовавшей в Канаде, были ненадежными формированиями, которых больше заботила защита членов их семей и собственности от бунта рабов, чем оборона островов от нападений иностранцев. С другой стороны, держать регулярные гарнизоны было дорого. Французское правительство, в отличие от испанского, никогда не устанавливало за собой права по своему усмотрению облагать колонии налогами для получения прибыли метрополией. Согласно давней договоренности, налоги, собранные в колонии, должны были тратиться в этой колонии. Правда, в большинстве колоний налоговые поступления покрывали менее половины затрат на управление и местную оборону, а оставшаяся часть покрывалась французской метрополией. Попытки заставить колонии нести большую долю расходов приводили к проблемам. Вряд ли можно было ожидать, что абсолютистское правительство Бурбонов отдаст налогообложение в руки выборных ассамблей, особенно посмотрев на британский опыт этих неподатливых органов, но оно признавало, что налогообложение, введенное простым декретом, будет неработоспособным. Провести повышение налогов на практике можно было только посредством решений conseils supérieurs[52] крупных провинций. Эти консультативные советы, куда входили чиновники, мировые судьи и видные колонисты, были не избираемыми, а на значаемыми органами. Однако, как и parlements во Франции (аналогом которых они себя считали), они тоже могли быть неподатливыми. Их положение было сложным, поскольку их созывали для отправления квазипредставительских функций без определения, кого или что они представляют. Таким образом, их согласие на новое налогообложение не всегда эффективно обязывало тех, с кого предполагалось брать налоги. Например, в 1763 году в СанДоминго, после того как было решено разместить на острове постоянные войска, французское правительство согласилось упразднить милицию и ненавидимую колонистами воинскую обязанность, с помощью которой она комплектовалась. Чуть позже общее собрание conseils supérieurs Порто-Пренса и Кап-Франсе попросили согласиться на введение дополнительного ежегодного налога в 4 000 000 livres для оплаты расходов на содержание гарнизона. В 1764 году они после некоторого торга согласились на это как на don gratuit[53] сроком на пять лет. Аналогичным образом была повышена octroi, экспортная пошлина. Через год корона, встревоженная высоким процентом смертей в регулярных войсках, сочла необходимым восстановить милицию. Но за войска по-прежнему нужно было платить, и повышенная octroi тоже сохранилась. В то же время тем, кто подлежал зачислению в милицию, была предложена альтернатива – платить деньги, которые пойдут на то, чтобы набрать и оплачивать полк gens de couleur[54]. Conseils решительно протестовали, и, хотя в конце концов их убедили или заставили снова согласиться, их согласие повсеместно осуждалось. Недовольны были все: grands blancs[55], с собственности которых бралась эта octroi, petits blancs, которые не могли себе позволить откупиться от службы в милиции, мулаты и свободные негры, из которых должны были набирать этот полк. Многие отказывались служить или платить. В течение нескольких лет ходили разговоры о восстании, по ночам встречались заговорщики, собиралось оружие, в горах проходили тайные учения. Так продолжалось, пока правительство не испугалось и не покончило со всем этим жестоко, устроив в 1769–1770 годах серию военных трибуналов с привлечением регулярных войск. Заговор ликвидировали, порядок восстановили, но под видимостью всеобщего процветания медленно тлело недовольство правительством метрополии.

Проблема имперской организации, с которой столкнулось британское правительство после 1763 года, была намного более сложной и более грозной, чем те, которые стояли перед испанцами и французами. Полнейшая непохожесть и географическая протяженность британских успехов неизбежно провоцировали импровизации, скоропалительные решения и путаницу. В Карибском бассейне, в Северной Америке, в Индии и в дюжине мелких театров войны победа создала больше дилемм, чем поражение. Более того, как обычно в историях о торговле и господстве, трудности, обнаружившиеся в разных далеких друг от друга местах, были связаны между собой. Решения, опробованные в одном регионе, в другом вызывали новые проблемы. Тем не менее существовал критерий срочности. В сознании британского правительства и политически мыслящего общественного мнения Англии после дел в самой Великобритании и бесконечной борьбы за политическое выживание самого срочного внимания государства требовала ситуация в Северной Америке. Особенно выделялись три проблемы или, скорее, три группы проблем. Первой была проблема ассимиляции. Империя приобрела огромные новые территории, на одних обитали французы и испанцы, другие были населены практически неизвестными индейскими племенами. Эти территории требовалось обеспечить органами власти и сформулировать политику их дальнейшего развития, которая была бы приемлемой для их обитателей, не будучи при этом противоречащей британским конституциональным идеям, с одной стороны, или потенциально небезопасной – с другой. Второй проблемой была оборона, и в частности стоимость этой обороны в настоящем и будущем. Центральное правительство потратило несметные суммы на прошедшую войну, суммы, намного превышающие те, которые покрывали текущие доходы. Колониальные правительства – по крайней мере некоторые из них – тоже потратили большие суммы относительно своих доходов, но больше половины из них они возместили за счет центрального правительства. Очень большой государственный долг, образовавшийся в Великобритании, и намного меньшие долги в колониях, возникшие из-за расходов на войну, нужно было оправдывать и по возможности уменьшать. Между тем атлантическому и карибскому побережьям по-прежнему требовалась защита от европейских врагов, а на границах с индейцами нужно было размещать гарнизоны и полицейскую охрану. С точки зрения правительства метрополии было необходимо или по меньшей мере крайне желательно собрать деньги таким образом, чтобы колонисты сами несли разумную долю этого бремени. В-третьих, механизмы гражданской администрации, их разнообразие, фрагментация и слабость колониального правления за время войны стали слишком очевидны. В некоторых колониях локальный партикуляризм препятствовал формированию постоянных войск и не позволял координировать их действия, когда они были сформированы. Незаконная торговля с Луисбургом и Французской Вест-Индией служила для врага материальной помощью, но ее предупреждение и наказание за нее оказались затруднены, поскольку ей потворствовали местные мировые судьи. Губернаторы колоний и министры в центре, естественно, желали положить конец этому опасному нарушению, сделать королевскую администрацию более единой и более эффективной в деле служения интересам империи в целом, как они их понимали. Поэтому они стремились ликвидировать ее зависимость от доброй воли местных ассамблей, временами капризных, временами несговорчивых и почти всегда узко ограниченных в своей политике и своих интересах.

Из всех этих проблем управление новыми территориями было самой неотложной, настолько, что правительство Гренвилла, который стал премьер-министром в 1763 году, решило разобраться с ней быстро посредством королевской прокламации вместо более медленной и аккуратной процедуры принятия законодательного акта парламентом. Согласно прокламации от октября 1763 года, завоеванная территория, граничившая с Карибским морем, была поделена на две колонии – Восточную и Западную Флориду: территория к югу от эстуария реки Святого Лаврентия вошла в состав существующей колонии Новая Шотландия, населенную французами территорию вдоль этой реки с двумя центрами Квебек и Монреаль объединили в новую колонию Квебек. В этой колонии учредили обычную систему представительных институтов в ожидании, что численность англоговорящих иммигрантов быстро превысит численность ее французских обитателей. Эти ожидания так никогда и не оправдались, но в то время это решение казалось логичным и аккуратным.

Гораздо более сложную проблему представляла область диких лесов, расположенная южнее Великих озер и западнее Аппалачских гор, и обитавшие там дикие люди. Власти чувствовали ответственность за индейцев, и некоторые из их агентов, особенно суперинтенданты по делам индейцев Джон Стюарт и сэр Уильям Джонсон, уже выражали свою любовь к первобытной простоте, стремление сохранить ее нетронутой, что являлось характерной чертой многих колониальных гражданских служащих в более поздние времена. Но индейцы были не просто живописны и привлекательны, они были ненадежны и могли быть опасны. В то самое время, когда вышла прокламация, способный и воинственный вождь Понтиак организовал союз, охвативший большие области проживания индейских племен, и развязал войну против всех поселений вдоль границы с Огайо. Английские министры преувеличивали численность и силу индейских племен, что можно понять, поскольку воины Понтиака убили больше 2000 поселенцев. Они справедливо считали, что агрессивность индейцев вызвана страхом перед вторжением на их территории и возмущением действиями торговцев-обманщиков. Они думали, что индейские племена никогда не успокоятся и не будут жить мирно, если не получат твердых обещаний по этим вопросам. В результате они провозгласили аппалачский водораздел западной границей британских поселений. Поселенцев следовало направлять в Квебек и Флориду, поскольку в обеих колониях требовалось больше людей. Лесной регион Огайо должен был управляться армейским главнокомандующим, и всю торговлю там следовало ограничить разрешенными местами, находившимися под наблюдением. Таким образом, правительство взвалило на себя гигантскую задачу охраны порядка и наблюдения, которую из-за нехватки денег не могло выполнить и от которой было вынуждено шаг за шагом отказаться. В 1768 году регулирование торговли с индейцами снова передали в руки колоний, в результате практически все попытки регулировать ее прекратились, и новая граница поселений была проведена дальше к западу, чем указанная в прокламации. В 1771 году гарнизоны форта Пии и форта Шартр вывели, вирджинские поселенцы двинулись вперед, и началась война с индейцами. В конце концов, по Квебекскому акту 1774 года, правительство метрополии сняло с себя ответственность за вожделенную дикую местность и включила ее, по меньшей мере временно, в состав Квебека. С учетом реальности решение выглядело разумным, поскольку на большей части спорной территории единственными европейскими обитателями были франко-канадские торговцы мехом. Но акт вызвал широкое и яростное возмущение. В сухом остатке в результате своих действий правительство создало себе врагов в лице тысячи будущих поселенцев и, что более важно, могущественных земельных спекулянтов, а также тех, чьи интересы они представляли в средних колониях[56].

Пограничная политика правительства задевала интересы влиятельных людей и закончилась провалом. Попытки правительства получить доходы в колониях путем введения имперских налогов, предназначенных для целей обороны, тоже оказались неудачными. Они были предприняты, поскольку казалось, что не существует другого способа обеспечить необходимые взносы. Старый метод реквизиции колония за колонией, которым пользовались во время войны, тоже не годился. Даже перед лицом общей опасности некоторые колонии уклонялись от своих обязательств, а в мирное время их было бы еще больше, какие бы опасности ни поджидали в будущем. Колонии невозможно было убедить согласиться на общую политику налогообложения, поэтому имперское правительство решилось на прямые действия и восстановило против себя почти всех. Следующие стадии развития конфликта хорошо известны. Первым крупным действием правительства стал Закон о плантациях 1764 года, получивший название «Сахарный акт», ставший одновременно и средством получения дохода, и актом объявления экономической войны французам на Карибах. Составляя этот акт, администрация Гренвилла сделала искреннюю попытку сбалансировать противоречивые интересы, и некоторые из его параграфов предоставляли существенные преимущества североамериканским производителям. Однако первоочередным соображением являлись доходы, и самый главный параграф предполагал аккуратный сбор пошлины на иностранную мелассу, изначально введенной в 1733 году, но так никогда и не собиравшейся. Этот параграф вызвал протесты нескольких колониальных ассамблей и стоны о разорении от производителей рома из Новой Англии, вероятно преувеличенные стоны, исходящие от производства, которое на протяжении всей своей истории прославилось своей способностью всасывать в себя налоги. Более убедительными и явно более обоснованными были возражения по поводу административных правил по исполнению акта, которые создавали реальные трудности и неудобства, особенно для прибрежного судоходства. Тем не менее акт был введен, пошлины уплачены, хотя и с большой неохотой. Намного более решительный протест встретила сделанная Гренвиллом на следующий год попытка вести гербовый сбор с широкого круга производств и законных операций. Введение имперской властью внутренних налогов в колониях можно рассматривать как инновацию, поскольку, хотя такие прецеденты были, все относились к давним временам. Доказательством архаичного легализма парламента стало то, что ни один из его членов не выразил никаких сомнений в конституционности Гербового акта, хотя некоторые, в особенности старый служака Барре, хорошо знавший свою Америку, сомневались в его разумности. У колонистов, когда они узнали об акте, никаких сомнений не возникло. Немедленно поднялся крик: «Никаких налогов без участия наших представителей!», и было организовано всеобщее сопротивление с использованием хорошо известного в XVIII веке способа запугивания властей – бунтующих толп. Никто не собирался платить, и преемники Гренвилла в правительстве аннулировали акт, однако с оговоркой в виде декларативного закона о суверенных правах парламента, указывавшего, что правительство в принципе не отказывается от него. В 1767 году новая администрация вернулась к вопросу о налоге в связи с Законом Таунсенда о доходах. На этот раз правительство пыталось поймать колонистов на том, что посчитали их словом, и поднять доходы за счет не внутренних налогов, а пошлин на импорт в колониях. Для лидеров радикально настроенных американских колонистов это было «что в лоб, что по лбу». Они молча изменили свою позицию и теперь протестовали против любого повышения доходов с колоний путем принятия закона парламентом. Сопротивление снова приняло форму беспорядков, насилия против отдельных чиновников и всеобщей договоренности не импортировать облагаемые пошлиной товары. В 1770 году правительство снова пошло на попятный, но так, чтобы не потерять лицо. Пошлины были отменены с одним исключением финансово несущественной пошлины на чай, которую сохранили как символ права парламента устанавливать налоги и как фокус колониального возмущения. В целом введение налогов парламентом принесло мало доходов, и его главным результатом, благодаря возмущению, которое оно вызвало, стало усиление влияния в местной политике таких экстремистов, как Джеймс Отис и бостонский подстрекатель Сэмюэль Адамс.

Беспорядки из-за налогов не являлись для Англии чемто незнакомым. Министры, проклиная бунты в Америке, могли их понять, и могли даже минимизировать их значимость, приписав самой простой и очевидной причине – нежеланию платить налоги. Но ситуация была не так проста. Попытки ввести налоги властью парламента отражали общее желание английских правительственных кругов улучшить управляемость империи в целом и усилить контроль со стороны метрополии. Характерными шагами к этой цели стали меры, предпринятые в 1660-х годах для ужесточения положений Закона о торговле: требование, чтобы таможенные чиновники находились на своих постах, а не полагались на местных заместителей, предписание капитанам королевского флота от 1762 года содействовать таможенным досмотрщикам, указания судьям обеспечивать их соответствующими решениями судов для ареста товаров, с неоплаченной пошлиной. А также реорганизация адмиралтейских судов (в заморских владениях Великобритании) и расширение их юрисдикции. Примечательной была решимость посадить губернаторов и других высших гражданских чиновников на фиксированное жалованье, чтобы сделать их менее зависимыми от местных ассамблей и более свободными в исполнении предписаний. На реализацию этой цели предполагалось направить часть доходов, которые центральные власти ожидали получить от пошлин Таунсенда, но даже после отмены этих пошлин правительство упорствовало, предусмотрев в 1772 году выплату из полученных от Америки доходов жалованья губернаторам и судьям Верховного суда в Массачусетсе. Последствия этих действий были очевидны, и злобная реакция массачусетских радикалов не заставила себя ждать. Это не была реакция угнетенных колонистов, выражавших недовольство тяжелым налоговым бременем, это была реакция людей состоятельных, патрициев, защищавших свою власть, влияние и свободу действий на местах. Руководствуясь продуманной и всесторонней стратегией, они направили свое возмущение не на конкретные законы, а на власть, которая принимала эти законы.

Бенджамин Франклин в 1770 году писал, что американские провинции представляют собой «настолько разные и не связанные друг с другом государства», что парламент «узурпировал право создавать для них законы, которого у него раньше не было». Это не соответствовало действительности. Парламент издавна обладал законодательной властью в отношении колоний, что подтверждали многочисленные свидетельства. С 1688 по 1763 год эта власть никогда не оспаривалась. Однако при жизни двух предшествующих поколений она мало использовалась, по крайней мере в мирное время. Законодательную плодовитость 1760-х годов можно было расценить как инновацию, которая не нуждалась, чтобы учитывать мнения даже самых видных колонистов. Они не были заинтересованы в эффективности административной системы как таковой, напротив, как большинство местных патрициев в большинстве колониальных империй, централизации и контролю они предпочитали неэффективность и разобщенность. Их коммерция и судоходство, которые выросли и расцвели под защитой законов о судоходстве, теперь так сильно укрепились, что не нуждались в протекции. Законы – как утверждали они – защищают только английские интересы и интересы Британской Вест-Индии, а северные и средние колонии они только ограничивают и раздражают. Что касается обороны, которая всегда считалась главным вкладом имперского правительства в благосостояние колоний, то главная опасность, похоже, миновала навсегда. Ответственные британские министры не могли согласиться с этим предположением, но американские соглашались, и события подтвердили их правоту. Мстительность французов была направлена против Англии, а не против колоний, французский ирредентизм смотрел в сторону Карибского бассейна, а не Северной Америки, для Испании самым желанным завоеванием был бы Гибралтар, а не Флорида. Что же касается индейцев, то британские министры всегда преувеличивали их воинственность и силу. Некоторые радикально настроенные колонисты считали или делали вид, что считают, эти преувеличения намеренными. Приморские общины находились достаточно далеко от границы и не признавали никакой индейской угрозы, а западные первопроходцы готовы были идти на риск. Для колониальных политиков не существовало проблемы обороны. Американцы XVIII века, подобно англичанам XVII века, чьи политические представления наследовали, не доверяли постоянным армиям. Если британское правительство, утверждали они, настаивает на размещении в колониях постоянных войск, на их расквартировании среди мирных граждан и взимании налогов с людей, чтобы платить им, то этому наверняка есть какая-то недобрая причина.

К 1770 году колониальные лидеры говорили и писали о необходимости сопротивления посягательствам метрополии, если надо, то с применением силы. Под этим они подразумевали нечто большее, чем просто инспирированные беспорядки среди городских толп, но пока еще нечто меньшее, чем войну за независимость. Полное и официальное отделение от Англии не имело очевидных преимуществ, за исключением разве что Вирджинии, где многие плантаторы постоянно были должны английским торговцам и видели в независимости возможность избежать оплаты. Большинство колониальных представителей, по сути, являлись консерваторами в своих целях или считали себя таковыми. Они хотели, чтобы британское правительство в отношении к их делам вернулось к довоенной практике, и заявляли – а некоторые искренне считали, – что по-прежнему верны короне. Они не требовали ничего, кроме «обычных неотъемлемых прав британских подданных», но хотели, чтобы в Америке эти права были четко закреплены. Некоторые – Франклин, губернатор Массачусетса Бернард и даже Джеймс Отис – время от времени предлагали неработоспособные планы колониального представительства в парламенте. Но намного больше было тех, кто требовал явного признания за колониальными ассамблеями такой же власти на территории их провинций как власть парламента в Англии. Ряд политиков в Англии – Берк, Фокс и даже Чэтем – выражали готовность пройти долгий путь, чтобы выполнить эти требования, по меньшей мере на практике. Не было недостатка в предложениях по поводу размещения войск, сделанных с самыми лучшими намерениями. От расквартирования войск на местах отказались, но из-за взаимных подозрений, повторяющихся провокационных инцидентов, разжигавших эти подозрения, и нескончаемого вала речей и памфлетов вооруженный конфликт стал неизбежным.

При всех недостатках лидеров колониальной оппозиции молчаливостью они точно не страдали. Это были люди, обладавшие живым умом, способные, эрудированные, красноречивые. Они унаследовали от Англии сильную традицию политической и религиозной полемики и выражали свое мнение в газетах (которых в континентальных колониях на 1775 год насчитывалось 38), в проповедях, на памятных мероприятиях, но больше всего в памфлетах. С 1750 по 1776 год появилось более 400 памфлетов на тему англо-американских противоречий, а к 1783-му их было больше 1500. Многие из них содержали важные, серьезные и тщательно продуманные объяснения взгляда их авторов на спорные вопросы того времени. Они представляли широкий спектр направлений мысли – антиавторитаризм, рожденный в потрясениях гражданской войны в Англии и завезенный в Америку многими первыми поселенцами, более модные и современные понятия философии естественных прав – естественное право, общественный договор, неотъемлемые права, договорная природа управления, а среди людей, воспитанных на классике, ностальгическое почтение к предполагаемым достоинствам республиканского Рима. В последнем была удачная аналогия и предупреждение. Многие памфлетисты верили или говорили, что верят, будто являются жертвами заговора против свободы. Английскую конституцию, которой они восхищались и преимуществами которой пользовались, подрывали (как подорвали Римскую республику) властолюбивые политики, широко использовавшие для достижения своих целей коррупцию. Многие опасались, что в Англии этот процесс зашел слишком далеко, чтобы его можно было остановить, но в Америке еще оставалась надежда. Американцы сохраняли свою деревенскую простоту и добродетель как знак не примитивного общества, а собственной избранности. «Свободы человечества и величие человеческой природы заключаются в их сохранении», – писал Джон Адамс в год принятия Гербового акта. Альтернативой сопротивлению было сползание вместе с Англией к рабству. Для колониальных патрициев рабство было не просто фигурой речи. В 1774 году Вашингтон, обычно не склонный паниковать, писал другу: «Приближается кризис, когда нам придется отстаивать наши права или подчиняться любому обману, который могут нам навязать, пока обычай и привычка не превратят нас в таких же жалких покорных рабов, как черные, которыми мы управляем, как нам вздумается».

В ретроспективе эти страхи выглядят преувеличенными. Английские власти, которые в этот период лезли вон из кожи, чтобы получить дополнительные доходы, донимала оппозиция, плохо информированная об Америке и способная уделять внимание американским делам лишь время от времени. В ее неуверенном бормотании трудно было бы отыскать свидетельство решимости перейти к систематическому угнетению. Тем не менее среди радикалов и в Англии, и в Америке широко распространилась вера в заговор, и ход событий в сознании тех, кто уже испытывал подозрения, казалось, подтверждал ее. С 1770 года все более серьезные случаи силового столкновения в колониях провоцировали все более жесткие меры их подавления. После беспорядков по поводу пошлин Таунсенда в Бостон для восстановления порядка были отправлены войска. Избиение часового агрессивной толпой привело к уличной драке, получившей название «бостонская бойня». Войска благоразумно вывели в островную крепость Касл-Уильям, но даже там горожане воспринимали их как потенциальную угрозу. В 1772 году вооруженный отряд, организованный видными торговцами Род-Айленда, захватил и сжег военную шхуну «Гаспи», призванную выполнять обязанности по предотвращению беспорядков. Комиссии, созданной для расследования этого дела, было велено – очевидно, с учетом настроений местных судей – отправить обвиняемых в Англию для судебного разбирательства, что вызвало в колонии гораздо более сильное возмущение, чем само преступление. В результате виновные так никогда и не были найдены. В 1773 году вышел Чайный закон с его бурными последствиями, в которых странным образом смешалось ничтожное и трагическое. Издавая этот акт, британское правительство, занятое урегулированием дел Ост-Индской компании, видимо, не думало ни о чем, кроме того, чтобы помочь компании преодолеть опасный финансовый кризис. Экономически акт был разумным: путем отмены экспортной пошлины и уменьшения числа посредников в бизнесе он снизил бы цену на чай для американского потребителя, стимулировал потребление и увеличил доходы за счет импортной пошлины. Однако министры просмотрели политические опасности этой меры, которая угрожала одновременно и могущественным коммерческим интересам, и глубоко укоренившимся конституционным предубеждениям жителей колоний. «Бостонское чаепитие» застало их врасплох, и это стало каплей, переполнившей чашу их терпения. В 1774 году они ответили серией карательных мер, направленных против города Бостона и провинции Массачусетс, получившей название «репрессивных законов». Они назначили губернатором Массачусетса генерала Кейджа и отправили его туда с войсками (но их численность даже не приближалась к достаточной) с предписанием обеспечить исполнение закона. Кейдж был человеком мягким и популярным в Америке. В Бостоне его приняли вежливо, но он обнаружил, что люди полны решимости сопротивляться, милиция обучается и тренируется, и очевидно, что закон не будет исполняться.

Сочиняя инструкции для Кейджа, министры полагали, что имеют дело с движением бунтовщиков, ограниченным Новой Англией, и даже в Новой Англии оно ограничивается одной политической фракцией. Корреспондентские комитеты и первый Континентальный конгресс убеждали, что большинство других колоний поддержат Массачусетс. Что касается лоялистов, а их было много, и в их число входили многие состоятельные и успешные горожане, то большинством из них двигала скорее респектабельная нелюбовь к восстаниям и переворотам, чем деятельный энтузиазм в отношении короля и империи. В некоторых местах, особенно в Бостоне, они уже были напуганы бранью и насилием и не имели политического влияния. Радикалы контролировали городские собрания, которые во многих местах к тому времени стали единственными органами, способными заставить людей подчиниться. Имперские власти, никогда не отличавшиеся устойчивостью, к осени 1744 года закончили свое существование в большинстве континентальных колоний. К осени 1775-го министрам стало ясно, что осталось только два пути – уступить практически во всем, сохранив лишь символические церемониальные связи, или завоевать Америку заново. Оглядываясь назад, можно подумать, что первый курс был более реалистичным. В парламенте за него ратовала небольшая, но голосистая группа, та самая, которая выступала против репрессивных законов, но их голоса не нашли отклика. Король, министры и многочисленное парламентское большинство, а также общество в целом дружно поддержали второй курс. Ими двигало отчасти естественное возмущение оскорбленной власти, отчасти убеждение, что британское процветание и власть на море, само британское «величие» во многом зависит от колониальной торговли и что колониальную торговлю можно поддерживать и развивать только посредством политического контроля. Это, как и вера колонистов в заговор против свободы, была иллюзия. В течение десяти лет ее неоднократно разоблачал Дин Такер, но еще более авторитетно ее разоблачил Адам Смит в тот самый год, когда была провозглашена Декларация независимости. Однако мало кто прислушивался к аргументам передовых экономистов. Англия пошла на войну с Америкой, поскольку министры и народ боялись, что без контроля над Америкой (включая, конечно, Вест-Индию) Англия может превратиться во второстепенную европейскую державу. Как в случае военного успеха они будут справляться с поддержанием перманентного контроля над Америкой, которая каждые 30 лет удваивалась по численности населения и богатству, с чем министры, видимо, не удосужились разобраться.

В чисто военном смысле исход войны был, без сомнения, заранее предрешен. Действительно, завоевать такую огромную страну, население которой объединилось, чтобы оказать сопротивление, было бы невозможно. Но население не было единым. Успех британцев зависел в первую очередь от быстрого передвижения мощных регулярных войск, чтобы уничтожить колониальную армию прежде, чем она обретет уверенность и опыт, а во вторую – от поддержки и организованности лоялистов, на которых предполагалось возложить задачу поддержания порядка в стране. Первая цель, вероятно, и могла бы быть достигнута, поскольку до Саратоги Вашингтон несколько раз давал Хоу возможность разгромить основные силы армии повстанцев. Если бы война велась дерзко и безжалостно, то уставшее от войны население, может, и удалось бы заставить, по крайней мере на время, отступить и замолчать. Но смелости и безжалостности недоставало. Профессиональные солдаты и моряки не любили войну. Адмирал Кеппель дошел до того, что отказался воевать против американцев. На поле боя командиров сдерживала мысль, что с врагом, когда он будет побежден, надо будет помириться. Хоу во время успешной нью-йоркской кампании 1776 года в своих прокламациях щедро обещал прощение тем, кто сдастся, и освобождение под честное слово больше не участвовать в боях для тех, кто будет взят в плен. Во время взятия форта Вашингтона лоялисты подвергли его жесткой критике за то, что он не бросил своих гессенцев против мятежного гарнизона, однако некоторые из английских офицеров считали, что он прав, «обращаясь с нашими врагами так, как если бы однажды они могли стать нашими друзьями». Невозможно было одновременно примириться с повстанцами и воодушевить лоялистов. Политика Хоу и Карлтона только подрывала веру лоялистов в правительство и нисколько не влияла на готовность повстанцев драться. Лидеры восставших, будучи джентльменами XVIII века, в целом соблюдали конвенции (за исключением, правда, ограблений и преследований лоялистов), но они сражались с большей уверенностью и решимостью, чем их оппоненты. Они составляли прочное ядро революционеров, которые в случае сдачи теряли все и ничего не приобретали в случае примирения. После 1776 года они сражались за ясные и очень желанные для них цели. Британцы и лоялисты сражались в лучшем случае за восстановление шаткого status quo ante.

Британские генералы были ничем не примечательными военными, и ни один из них (за исключением, возможно, Корнуоллиса) не обладал выдающимися способностями или инициативностью. Кроме того, они страдали от отсутствия твердых указаний и лидерства. В этом часто, но, вероятно, несправедливо винили Жермейна – «американского секретаря». Он, конечно, не был великим военным министром, но был компетентным ответственным администратором. Проблема состояла в слабости и отсутствии единства правительства в целом. Кабинет министров не мог похвастаться ни одним членом калибра Питта. Норт, возглавлявший казначейство, был поглощен управлением финансовой машиной, что он делал, придерживаясь ортодоксальных принципов бережливости, и руководством палатой общин. Армия по конституции являлась ответственностью короля, и никакого государственного секретаря по военным вопросам не существовало, как и до 1778 года никакого главнокомандующего. Военным флотом занимался первый лорд Адмиралтейства Сэндвич, который знал свое дело, но к Норту относился с презрительным безразличием и сотрудничал только с Жермейном, да и то скупо. Департаменты жили своей жизнью, как и влиятельные частные компании. Ост-Индская компания в то время, когда министры сбились с ног в поисках рекрутов, наотрез отказалась остановить свой собственный конкурирующий набор. В отсутствие твердых указаний верх брали силы политических фракций и личное покровительство. Абсурдно большое число старших офицеров составляли члены парламента. Если они не получали должность, которую хотели, то могли перейти в оппозицию. Типичный адмирал-политик Кеппель вместо того, чтобы остаться без должности на берегу, как ему следовало, взял себе флотилию Ла-Манша. Отдельные министры с трудом могли сопротивляться давлению и не делать неподходящих назначений, но отозвать неподходящего командира, который уже получил назначение, было еще труднее. Разве можно было себе представить во времена Питта, чтобы Клинтон сохранял свой командный пост целых четыре года? Еще большие трудности вызывали попытки добиться согласия в стратегическом планировании и координации действий полевых командиров. Генералы, как и их политические хозяева, шли каждый своим путем. Спланированное Бургойном наступление из Канады с целью захватить Олбани было стратегически разумным. Контроль нижней части Гудзона отрезал бы Новую Англию, являвшуюся сердцем восстания, от колеблющихся средних колоний. Это могло принести победу в войне, но Бургойн, как большинство его коллег, недооценивал сложность ландшафта и волю к победе милиции Новой Англии. Чтобы его план стал успешным, ему требовался сильный гарнизон в тылу, в Тикондероге, и поддержка в виде мощного броска из Нью-Йорка, чтобы встретить его в Олбани. Карлтон, командовавший силами в Канаде, отказался предоставить гарнизон, а Хоу в то время, когда Бургойн начал испытывать трудности, отсутствовал с большей частью своей армии, поскольку осуществлял задуманную им самим экспедицию против Филадельфии. Милиция из Новой Англии подошла к Боргойну сзади и отрезала ему коммуникации. Помощь из Нью-Йорка не пришла, и он оказался в ловушке. В октябре 1777 года в битве при Саратоге Бургойн сдался.

Битву при Саратоге часто называют поворотным пунктом войны, и в каком-то смысле это верно, если не считать оборону Канады. Она вынудила британцев практически оставить Северный театр военных действий и сконцентрировать свои усилия в средних и южных колониях. Возможно, им следовало бы поступить так с самого начала. Южные колонии были не просто более уязвимы с военной точки зрения, они считались более ценными коммерчески. Кроме того, значительную часть населения там составляли лоялисты. Однако более значимым аспектом битвы при Саратоге стало то, какой эффект она произвела на мнение европейцев.

Она подтвердила справедливость взглядов, которых уже давно придерживались Вержен и другие французы, что территорию Северной Америки, если не ее население, невозможно завоевать обычными армиями. По меньшей мере колониальное восстание не удалось подавить быстро. Британцы явно были обречены на трудную и долгую борьбу, и Вержен решил, что это именно та возможность, которую он ждал. Но возможность была не идеальной во всех отношениях: король Франции не имел желания выступить общественным поборником исконной свободы, народного суверенитета и неотъемлемых прав. К тому же со стороны одной колониальной державы было неразумно поучать другую по поводу конституционных принципов. Французское правительство не было заинтересовано в американской независимости как таковой. Оно приветствовало войну как военную и морскую проблему для англичан и считало, как и большинство британских государственных деятелей, что потеря колоний материально ослабит британскую мощь. Но не могло использовать восстание как casus belli. Французы опасались и не хотели провоцировать негативную реакцию других европейцев в свой адрес, неизбежную в случае начала полномасштабного нападения на Британию. Вержен вел себя осторожно. В начале 1778 года он приступил к подготовке договора о торговле и союзе с Соединенными Штатами. Это еще не была война, но, когда она действительно началась, поскольку не могла не начаться, он тщательно ограничивал свои цели в отношении приобретения или возвращения колониальных владений. Аналогичным образом ограничивало свои цели правительство Испании, которая вступила в войну против Великобритании в 1779 году. Ему совсем не хотелось наводить своих колониальных подданных на мысли о восстании. Если бы благодаря серьезному удару, нанесенному Британии, ему удалось вернуть Гибралтар или, возможно, Флориду, то заключило бы мир и оставило Северную Америку в покое.

Какими бы ни были конечные цели вмешательства французов и испанцев, американским повстанцам оно было на руку. В 1778 году британцы осуществляли свое давление на них с нескольких плацдармов. Поскольку британцы контролировали лишь небольшую территорию, с которой могло осуществляться снабжение, все приходилось доставлять по морю. Доступные военно-морские силы были полностью задействованы в охране и снабжении этих плацдармов, а также сопровождении конвоев. Но теперь нужно было найти корабли для Вест-Индии, которая, по общему мнению, представляла большую ценность, чем все материковые колонии. Единственным доступным стратегическим резервом являлся флот, стоявший в Канале (Ла-Манш), но Сэндвич и Кеппель были одержимы страхом перед вторжением в Англию и не позволили отправить из Канала ни одного корабля. По меньшей мере несколько кораблей для Вест-Индии должны были прийти из вод Северной Америки. Некоторые британские политики – одно время в их число входил сам Норт – считали, что с материка вообще следует уйти и заключить мир любой ценой. Король не хотел об этом слышать, но что-то надо было делать, и в конце концов решили уйти с РодАйленда и из Филадельфии. Позднее британцы проводили свои операции из Нью-Йорка, а еще позже – из Чальстона, как это сделал Клинтон в 1780 году. Впоследствии Корнуоллис добился существенного успеха в Южной Каролине и Джорджии. Однако эти успехи оказались обманчивыми. К 1780 году бок о бок с американцами сражались достаточно большие французские силы. Британские войска испытывали все большее напряжение, и храброе наступление Корнуоллиса на Северную Каролину сначала замедлилось, а затем бесславно остановилось.

Во время Семилетней войны британский военный флот нанес поражение и французам, и испанцам, но делал это последовательно. В 1778–1779 годах он столкнулся с ними почти одновременно, причем на тот момент их флоты и финансы были в целости и сохранности, а в 1780-м к ним примкнули еще и голландцы. Чтобы одолеть эти объединенные силы, британцам потребовался бы флот в два раза (если не больше) мощнее. Сэндвич, несмотря на свою стратегическую робость, хорошо разбирался в управлении и знал толк в морском деле, поэтому механизм управления военным флотом у британцев работал лучше, чем у французов, и намного лучше, чем у испанцев. Корабли совершенствовались быстрее обычного, а старые ремонтировались и спускались на воду по рекам, чтобы пополнить морской флот. Сэндвич позаботился, чтобы запастись большим количеством леса, и новые корабли строились со скоростью, ограниченной только количеством мастеров-кораблестроителей и пропускной способностью стапелей. Тем не менее все это требовало времени. К тому же теперь флотилии, сравнимые по размеру с теми, которые смогли обеспечить англичанам победу в Семилетней войне, были бы слишком малы, чтобы установить постоянное господство на море. Французские и испанские флотилии могли перемещаться по Атлантике как хотели, могли сохранять стратегическую инициативу и выбирать области, где будут вести бои. Но попытка вторгнуться в Англию была только одна – нерешительная совместная атака 1779 года. Испанцы снова и снова нападали на средиземноморские крепости, и, хотя с Гибралтаром ничего не вышло, в конце войны им удалось захватить Менорку, чему отчасти способствовала цинга. Помимо этих операций в Европе, французы, согласно традиции, избрали своим главным полем битвы Западную Атлантику. Как правило, весной и в начале лета они действовали в Карибском бассейне, ближе к концу лета и осенью – на континентальном побережье, возвращаясь в Вест-Индию после окончания сезона ураганов и начала зимы в Северной Америке. Там они оставались до возвращения в Европу. Это был выверенный экономный план, державший Британские острова в постоянной тревоге.

В 1776 году британцам, проживавшим в Вест-Индии, пришлось задуматься, на чьей они стороне. Американские повстанцы очень старались убедить их присоединиться к восстанию. Между двумя группами колоний существовали множественные связи – культурные, сентиментальные, а также коммерческие, их конституциональное устройство было сходным. Как и у тринадцати восставших, у них было представительное правительство, но не ответственное правительство[57]. Во многом они высказывали те же жалобы: введение налогов без учета представителей колонистов, вмешательство в их законодательную свободу, отрицательный торговый баланс, неудобства и ограничения, которые причиняли законы о торговле. Многим жителям Вест-Индии приходилось частично оплачивать оборону побережья силами империи, но в этом было отличие. Североамериканцы считали, что не нуждаются в защите, за которую с них требовали плату. Жители Вест-Индии действительно нуждались в ней и хорошо понимали это. Острова были богатыми и уязвимыми, а численность свободного населения незначительной, кроме того, многие наиболее крупные землевладельцы жили в Англии. По этим причинам, а также из соображений лояльности жители Вест-Индии отказались примкнуть к американским повстанцам. Единственной колонией, помимо тех тринадцати, которая отправила своих представителей на конгресс, оказались Бермуды, где несколько предприимчивых жителей делали бизнес на краже боеприпасов из королевских арсеналов и продаже их американцам. В самой Вест-Индии люди занимались контрабандой, ворчали и надеялись, что война скоро закончится.

Их ждало разочарование. Более четырех лет Вест-Индия страдала от всех опасностей и тягот крупной международной войны. Их торговля нарушилась, и они оказались отрезаны от основного источника продовольствия. В первый же год войны цена муки на Барбадосе удвоилась. С 1773 по 1783 год количество рабов упало с 68 000 до 57 000, и в последние три года многие были на грани голода. Ямайка, которая сама производила значительную часть необходимого продовольствия и могла получать кое-что из подконтрольных Британии Джорджии и Южной Каролины, пострадала меньше, но даже она переживала глубокий спад. Плантаторы испытывали трудности не только в снабжении, но и в сбыте своего сахара. В первый год войны количество сахара, отправленного в Лондон, упало почти наполовину, страховые ставки достигли 23 процентов, фрахт подорожал примерно так же. Размер британских пошлин за время войны удвоился. Цены на сахар тоже выросли, но из-за резких колебаний плантаторы не могли быть уверены, что покроют свои затраты. В любом случае существовали пределы того, что готовы были платить английские кондитеры и обработчики сахара. Война с Францией долгое время считалась панацеей от экономических болезней Британской Вест-Индии, но война одновременно с Францией и с Америкой стала большой катастрофой.

В то время как Ямайка и Барбадос страдали от удушения коммерческой деятельности, что во время прошлой войны было уделом Мартиники и Гваделупы, большинство других колоний оказались просто захвачены. В 1778 году французы взяли Доминику. Спустя три месяца флотилия под началом Байрона ответила захватом Сент-Люсии, одержав весьма существенную победу над флотилией д’Эстена и сухопутным гарнизоном. Как неоднократно предсказывал Родни, СентЛюсия стала базой, с которой британцы могли наблюдать за передвижениями французов на их центре в Мартинике. Но, даже обладая этим выгодным плацдармом, британские силы не смогли предотвратить захват французами Сент-Винсента и Гренады в начале лета 1779 года. Ожидался решительный, возможно, финальный удар по Ямайке, но для него потребовалась бы большая флотилия из Европы, а сезон активных действий для такой флотилии в Карибском море был очень коротким. Прекрасное оружие, которым располагал адмирал Гишен в 1780 году, не принесло французам серьезного успеха, что со всей ясностью проявилось в сравнительно малозначительном морском бою с флотилией Ромни вблизи Мартиники.

Все это время сравнительная слабость британцев на море способствовала торговле нейтральных стран, но их правительства, как обычно, возмущал привычный произвол британского военного флота в отношении их судов, когда их ловили на торговле с врагами британцев. В наибольшей степени это касалось голландцев. Основная часть леса, поставляемого с Балтики во Францию, перевозилась на голландских судах. Голландский Синт-Эстатиус, входящий в число Подветренных островов, являлся свободным портом и огромным перевалочным пунктом снабжения для мятежной Северной Америки. В 1780 году Джон Адамс побывал в Гааге и убедил голландское правительство признать независимость Северной Америки. Британцы объявили войну, что стало едва ли не единственным решительным шагом кабинета лорда Норта. Как явный враг Голландия была куда менее опасна, чем как скрытый противник, и Синт-Эстатиус практически не имел никакой защиты. В начале 1781 года Родни взял его практически без единого выстрела и обнаружил там более 150 судов контрабандистов и огромный склад товаров. Улов был больше, чем двадцать лет назад в Гаване. После учиненного британцами разорения остров больше не смог восстановиться. Родни мог бы сделать больше, если бы – что было нехарактерно для него – не остался на Синт-Эстатиусе, надзирая за распродажей добычи, пока через несколько месяцев не вернулся в Англию больным.

Тем временем в Йорктауне сдался Корнуоллис. Оказавшись там в ловушке, он не смог получить подкреплений, благодаря оперативности французов, мощная флотилия которых обошла английского адмирала Грейвса и на несколько решающих недель захватила Чесапикский залив. Сдача высвободила эту флотилию под командованием талантливого командующего де Грассе для участия в операциях в Вест-Индии. В конце 1781 года началось систематическое наступление французов и испанцев. Испанцы, действовавшие из Нового Орлеана, взяли Пенсаколу, отвоевали Флориду и вскоре после этого захватили Нью-Провиденс. Французы вернули себе почти все недавние завоевания англичан, добавив к этому несколько новых островов. Типичной для этой фазы войны, во время которой французы всерьез надеялись удержать свои завоевания, была судьба Сент-Китс. Сент-Китс пал в начале 1782 года. Его маленький британский гарнизон оказался зажат 8-тысячной армией де Буйе в крепости на холме Бримстоун-Хилл, а дерзкие и успешные действия Худа против кораблей де Буйе по пути в БасТер слишком запоздали, чтобы повлиять на исход дела. Жители не сделали ничего, чтобы помочь гарнизону. Он вел себя героически, но капитуляция была единственно возможной с точки зрения здравого смысла, и благодаря ей удалось обеспечить условия, очень похожие на те, которые британцы предоставили Гваделупе во время предыдущей войны. Эти условия оказались настолько благоприятны, что состоятельные люди, чьи плантации были спасены от грабежа, боялись, как бы патриотическая несдержанность негров и белой бедноты не испортила им хороших отношений с французскими командирами. На Невисе и Монтсеррате, которые сдались вскоре после этого, события развивались в основном похожим образом. Финальный сокрушительный удар по Ямайке ожидался со дня на день.

Именно в этот критический момент из Англии вернулся Родни с флотилией, которая в совокупности с эскадрой Худа была приблизительно равна силам де Грассе. Он выманил де Грассе на бой в апреле 1782 года вблизи Ле-Сент – маленьких каменистых островков между Гваделупой и Мартиникой, – и в этом бою его тактический гений с лихвой искупил небрежность, которой он в погоне за деньгами грешил в прошлом. Де Грассе и семь его кораблей попали в плен, а остальная часть флотилии была рассеяна. Нападение на Ямайку не состоялось, и в конце концов от него отказались, поскольку ближе к концу того же года, исчерпание финансов и огромные коммерческие и морские потери вынудили комбатантов начать переговоры о мире. По условиям Версальского договора, ратифицированного в 1783 году, Великобритания вернула себе Гренаду, Сент-Винсент, СентКитс, Монтсеррат, Невис и Доминику. Права заготавливать кампешевое дерево в Центральной Америке было восстановлено на прежних неопределенных условиях. Нью-Провиденс уже был отвоеван. Франция вернула себе Сент-Лусию и приобрела Тобаго – посредственный результат для нескольких лет разрушительной борьбы. Испанцы заключили мир нехотя, поскольку Гибралтар они так и не вернули, но после операции, проведенной Хоу осенью 1782 года, надежд на его возвращение практически не осталось. Вержен предпочитал, чтобы он оставался в руках англичан для поддержания у испанцев антибританских настроений, в то время как для английской публики эта скала стала символом, который ценили намного выше его реальной ценности в качестве военно-морской базы. В конце концов Аранду под давлением французов убедили отказаться от своего требования и принять взамен Флориду и Менорку – соглашение, на котором по сей день основано британское владение Гибралтаром.

Что касается тринадцати колоний, то после Йорктауна мало кто в Англии верил, что они того стоят, и считал возможным настаивать на попытках их подчинить. Фокс и его друзья с энтузиазмом приветствовали идею американской независимости, остальные в большинстве своем отнеслись к ней с кислым смирением. Даже король не видел реальной альтернативы, а Шелбурн как премьер-министр не сомневался, что из всего вражеского альянса американцы единственные, кому стоило бы сделать послабления. Американцы, которых интересы французов заботили так же мало, как французов интересы американцев, провели сепаратные переговоры, не советуясь и даже не информируя французов. Они упрямо торговались и добились выполнения своих основных требований – политической независимости, выгодной и географически обоснованной границы с Канадой и Новой Шотландией, которая давала им неограниченный доступ к незаселенным землям на западе, право ловить рыбу в заливе Святого Лаврентия и у берегов Ньюфаундленда и сушить ее на побережье Лабрадора и Новой Шотландии. Они согласились, что все частные долги должны быть оплачены, но на практике уклонились от любой ответственности в отношении компенсации за утраченную собственность лоялистов. Эта ответственность легла на британское правительство в виде серии законов о выплатах, осуществлявшихся в течение следующих двадцати лет.

Война за американскую независимость явилась первым большим и успешным восстанием в колонии, или группе колоний, против европейской метрополии. Для Великобритании она стала крупным поражением, что привело к яростным взаимным упрекам по поводу ведения войны, и были сделаны выводы, впоследствии использованные во время войны против революционной Франции. И все же в целом реакция на потерю Америки оказалась консервативной. Не было ни переоценки, ни изменения британской имперской политики. Правда, Шелбурн усвоил идеи Такера и Адама Смита. По его словам, он предпочитал торговлю господству. Он видел, что жители Северной Америки, кто бы ими ни управлял, коммерчески тесно связаны с Великобританией, и надеялся на соответствующий политический rapprochement (сближение) и даже, возможно, на своего рода добровольное воссоединение. Чтобы приблизиться к этой цели, он хотел после признания независимости предоставить американцам все коммерческие привилегии, которыми они пользовались как британские подданные. В сложившихся обстоятельствах это было настолько же разумно, насколько и радикально, и для большинства коллег Шелбурна оказалось уже слишком. Это означало бы, возмутились они, щедро наградить восставших, оставив лояльных ни с чем. Это ослабило бы военно-морскую мощь Британии, лишив ее контроля жизненно важных «инкубаторов для моряков». Это пробило бы неисправимую брешь в системе судоходства. В частности, это означало бы отдать вест-индскую торговлю в руки американцев. Большинство ответственных людей, изучавших такие вопросы, предпочитало жесткую логику «Наблюдений» Шеффилда с их активной защитой старой колониальной системы и ее стержня – военно-морской мощи, а не открытие свободной дороги к богатству для всех, ассоциировавшейся с Адамом Смитом. Парламент отклонил предложения Шелбурна. Его преемники на посту премьер-министра считали своей задачей укрепить и вдохнуть новую энергию в старую систему, поощрять развитие Британской Северной Америки, чтобы заполнить брешь, сознанную ренегатством тринадцати колоний, поддерживать попытки искать новые рынки и создавать новые плацдармы в других частях мира.

Империи рождали иллюзии, и политические споры об имперской политике Англии в послевоенные годы были, по меньшей мере частично, соревнованием иллюзий. Шелбурн, вероятно, заблуждался, предполагая, что быстрое сближение между Англией и Соединенными Штатами возможно. Американцы, конечно, не могли прожить без английских промышленных товаров и по-прежнему оставались большим и расширяющимся рынком сбыта для них. Но в течение двух с лишним поколений дипломатические отношения между двумя странами были отравлены непониманием, подозрениями и ссорами, включая одну небольшую войну. Оппоненты Шелбурна определенно заблуждались, думая, что Британская Северная Америка в короткий срок займет место тринадцати колоний в замкнутой имперской системе. Попытка сохранить эту иллюзию лишь делала жизнь Британской Вест-Индии более трудной и дорогой. Но величайшая иллюзия заключалась в том, что торговая империя на Востоке может быть создана без того, чтобы на Великобританию легло бремя политической ответственности. Отделить торговлю от господства было не так просто. В то самое время, когда британские государственные мужи умывали руки в отношении большой части их американской империи, они приобретали и беспорядочно пытались организовать новую, такую же огромную, но еще более трудно управляемую территориальную империю в Индии.