На протяжении всего XVIII века между главными европейскими державами, заинтересованными в заморской торговле, колониальном господстве или и в том и в другом, то и дело возникали столкновения. По сути, в этом не было ничего нового, со времен Генриха Мореплавателя европейцы неоднократно сражались за колониальные владения и коммерческую монополию на отдаленных территориях. Но колониальные сражения XVIII века были особенными по своим масштабу, официальному характеру и тесной связи с объявленными войнами в Европе. В XVIII веке морские державы Западной Европы отправляли на театры колониальных войн намного большую часть своих вооруженных сил – особенно, конечно, военно-морских, – чем делали это когда-либо раньше и когда-либо позже. На самом деле лишь немногие войны в Европе были полностью или даже прежде всего порождены колониальными спорами, но каждая большая война XVIII века имела свой колониальный аспект, и в каждом крупном мирном договоре существенная роль отводилась той или иной колониальной территории или заморским коммерческим концессиям.

В первой половине века на театрах военных действий за пределами Европы большое количество военно-морских сил почти постоянно находилось прежде всего в американских водах и главным образом в Карибском бассейне. В Вест-Индии в попытках защитить или захватить территориальные владения, уберечь или расширить торговлю использовалось намного больше сил, чем на Востоке. Там ставки были выше. Колонии и плантации в Новом Свете являлись живым продолжением Европы, тогда как фактории и даже завоеванные восточные владения никогда не смогли бы ими стать. Они были населены европейцами, которых следовало защищать, и имели большую коммерческую ценность. Крупные морские державы Западной Европы вели со своими американскими колониями (а где могли, то и с американскими колониями других держав) торговлю, которая существенно превышала по ценности и намного превосходила в объеме соответствующую торговлю этих стран к востоку от мыса Доброй Надежды. В следующих ниже таблицах в качестве примера приведены примерные цифры для Англии начала XVIII века.

Общий объем английского импорта и экспорта по территориям (тыс. тонн) 1699–1701 гг.

Как и следовало ожидать, сравнение по стоимости представляет собой несколько иную картину, поскольку с Ост-Индией торговля велась малыми объемами импортируемых товаров высокой стоимости, за которые платили деньгами, но тем не менее торговля с Америкой имела преимущество.

Общая стоимость английского импорта и экспорта по территориям (тыс. фунтов) 1699–1701 гг.

Таким образом, ответственность империи и частный интерес были направлены в одну сторону. Политическое и военно-морское внимание все больше приковывала Вест-Индия, поскольку через Карибы пролегал самый легкий и короткий путь в Испанскую Америку. Испанская Америка всегда являлась рынком сбыта для промышленных европейских товаров и африканских рабов для работы на плантациях и в шахтах. Этот рынок был ограниченным и непростым. Покупательная способность концентрировалась преимущественно в высшем классе испанцев и испанизированных индейцев. Они не скупились на траты, но их было мало. Центры, где совершались покупки, располагались далеко друг от друга. Межколониальная коммерция была развита слабо, поскольку сто лет иностранного пиратства и ограничения, введенные испанскими властями, почти свели ее на нет. Города были изолированы друг от друга, а количество товаров, которое мог купить каждый из них, ограничено. В условиях свободной торговли рост конкуренции между поставщиками в любом месте привел бы к падению цен, но торговля не была свободной. Протекционистские меры, разработанные для поддержания андалузской коммерческой монополии, действовали не слишком эффективно, но создавали достаточно препятствий, не позволявших ценам падать. Риски, сопряженные с контрабандой, считались вполне оправданными, особенно с учетом того, что назад можно было везти серебряные слитки или специи. После падения в середине XVII века производство серебряных слитков в конце века росло, особенно в Мексике, и серебра было достаточно много. Во многих частях Европы его использование для чеканки местных монет переживало упадок по значимости и по стоимости как в абсолютном значении, так и по сравнению с золотом. Но сохранялся высокий спрос на серебро в качестве платежного средства в международной торговле. Иными словами, чем дальше от Европы шла торговля, тем больше стоило серебро как в золотом эквиваленте, так и в товарном. Плантаторам и торговцам из французских и английских колоний оно было нужно, чтобы оплачивать свои европейские долги и постоянно поддерживать агрессивный коммерческий подход в отношении Испанской Америки. В Европе устойчивый спрос на серебро поддерживали люди, занимавшиеся импортом и реэкспортом восточных товаров, прежде всего те, кто имел интересы в Ост-Индии.

Таким образом, торговля с Испанской Америкой, хотя она и не являлась главной заботой (за исключением самой Испании), имела существенную важность для всех крупных экономик Западной Европы. Торговцы, политики и сочинители памфлетов на экономические темы считали ее – или делали вид, что считают, – гораздо более важной, чем она была на самом деле. До некоторой степени это сочетание преувеличения и иллюзии намеренно подстегивалось заинтересованными группами, желавшими добиться поддержки со стороны правительства. Впрочем, так было всегда. Миф об Эльдорадо, осовремененный и ставший более меркантильным, по-прежнему сохранял свою власть над умами людей. В конце XVII века искушенные политики и дельцы Европы больше не верили, как сто лет назад сэр Уолтер Роли, в сказку о золотом человеке в глубине Гвианы, и не воспринимали Испанские Индии, грубо говоря, как сокровищницу, которую нужно грабить при каждой возможности. Однако считали рынок Испанской Америки ненасытным и благодаря потоку серебра неисчерпаемым. Политика англичан, французов и голландцев как в отношении Испании, так и друг к другу находилась под постоянным влиянием этих двух заблуждений. Для торговцев, теоретиков меркантилизма и политиков во всех трех странах трудность заключалась в том, чтобы решить, как лучше воспользоваться богатствами Испанской Америки ввиду явной слабости Испании.

Существовало несколько возможностей: первая и самая очевидная – это попытаться компенсировать часть серебра, направлявшегося на Восток, за счет систематического грабежа испанских кораблей: в военное время с помощью военно-морских действий, в мирное время за счет привлечения буканьеров и других «помощников». Такая грабительская политика имела настолько долгую историю, что ее можно было бы назвать традиционной, но к концу XVII века она стала саморазрушительной. В море на испанских кораблях серебра становилось все меньше и меньше, а буканьеры, которых долго поощряли, все больше и больше становились для моряков абсолютным злом. Еще одной возможностью была война с Испанией с целью захвата территории в Испанской Америке. У этой политики тоже была долгая история. В первых декадах XVII века главными захватчиками испанских земель были голландцы, в середине века – англичане, а ближе к концу – французы. Но их единственными долговременными приобретениями оказались лишь сравнительно отдаленные острова. Перспектива захвата у империи существенной части материковой земли выглядела нереальной. Любая попытка осуществить это столкнулась бы не столько с яростным сопротивлением испанцев, сколько с бескомпромиссным неприятием со стороны других заинтересованных держав. В последние два десятилетия века англичане и голландцы, с тревогой наблюдавшие за усилением французов в Америке, сочли более разумным, хотя бы внешне, поддерживать с Испанией корректные отношения. Нелегальная торговля, похоже, сулила больше возможностей и выгод, чем открытая агрессия, и здесь снова существовало несколько альтернатив. Самым очевидным способом была доставка контрабандой товаров в порты Испанских Индий либо прямо из Европы, либо через французские, голландские или английские острова в Карибском бассейне. Именно таким путем в испанские колонии попадало большое количество промышленных товаров и рабов. Другим возможным вариантом вести торговлю на испанской территории была отправка товаров на испанских судах под видом собственности испанских торговцев. В Севилье существовали фирмы с хорошей финансовой репутацией, которые за комиссионные представляли свое имя для этих целей. Французские экспортеры давно участвовали в этом бизнесе и хорошо на нем зарабатывали. Наконец, в то время, когда Испания находилась под сильным давлением извне, существовала возможность надавить на Мадрид по дипломатическим каналам, чтобы добиться официальных коммерческих уступок. До сих пор испанское правительство никогда не поддавалось на шантаж и запугивание в этом вопросе, но, возможно, его можно было заставить.

Все эти политические альтернативы базировались на двух предположениях: что Испанские Индии останутся владением Испании и что испанское правительство по-прежнему будет слабым и нерешительным. Первое предположение выглядело вполне разумным, но на второе полагаться было нельзя. Существовала еще одна, более зловещая возможность, что сама Испания окажется под контролем какой-нибудь более сильной державы. Карлос II был бездетным инвалидом. В последние три года XVII века его смерти ждали со дня на день. При этом генеалогически свои претензии на трон могли заявить три европейских принца: герцог Анжуйский Филипп, внук Людовика XIV, эрцгерцог Карл, второй сын Леопольда II Австрийского, и Иосиф Фердинанд, принц Баварский и племянник Карлоса. Из всех троих Баварский, будучи наименее грозным, больше всех устраивал другие заинтересованные иностранные державы и казался наиболее подходящим для сохранения баланса сил и мира в Европе. Французский кандидат, напротив, выглядел самым противоречивым и наименее приемлемым. По общему мнению, если преемником станет Филипп, он будет проводить политику под диктовку Людовика XIV. Все видели, какой может быть эта политика, какие опасности будут угрожать английской и голландской территориям и торговле из Испанских Нидерландов, с Испанского побережья Гибралтара и с карибских берегов, а также насколько возрастет военная мощь Франции за счет легкого доступа к Испанским Индиям. Однако Людовик XIV не спешил поддержать требования своего внука. Сейчас, когда прошло так мало времени после Рисвикского мира, он не хотел брать на себя риск новой всеобщей войны. В 1698 году он вместе с Вильгельмом III поддержал соглашение о разделе испанского наследия, по которому Испания, Индии и Испанские Нидерланды отходили Иосифу Фердинанду, а испанские владения в Италии должны были быть поделены между французским и австрийским претендентами. Это разумное соглашение – разумное для всех, кроме испанцев, – закончилось ничем по трем основным причинам: безвременная кончина баварского принца в 1699 году, последовавший отказ императора согласиться, чтобы его сыну досталось что-то меньшее, чем все испанское наследство, и яростное нежелание любого разделения со стороны самих испанцев, с которыми до этого никто не советовался, но которые, согласно Стенхоупу, предпочитали «лучше отдаться французу или дьяволу, но целиком, чем быть разделенными». Таким образом, Карлосу, лежавшему на смертном одре – а в действительности его духовнику, – предстояло сделать выбор между двумя оставшимися кандидатами, что он и сделал в своем завещании незадолго до смерти в 1700 году. Этот знаменитый документ, из-за которого суждено было пролить столько крови, являл собой нечто большее, чем выбор, сделанный умирающим, и чем результат борьбы между фракциями, окружавшими его ложе. В нем отразилась решимость, которую король разделял со своими подданными, что испанская корона должна сохранить свои владения полностью. При этом подразумевалось, что отныне это будет гарантировано не только силами самой Испании, и согласно этому был назван тот кандидат, чьи усилия в этом отношении будут наиболее успешными благодаря помощи, которую он сможет привлечь. Карлос завещал свой трон и все свои владения Филиппу Анжуйскому, и только если француз откажется, то эрцгерцогу Карлу. Столкнувшись с этим предложением – «все или ничего» – и в свете позиции императора, Людовик XIV понял, что у него нет другого выхода, кроме того, чтобы принять трон для своего внука и Испанию в качестве клиента Франции.

Воинственная реакция Вены последовала почти автоматически. Помимо вопроса о претензиях эрцгерцога в целом, перспектива французского господства в Италии представляла серьезную угрозу для Габсбургов, правивших Австрией. В Англии при правящих тори, настроенных против войны и с подозрением относившихся к Вильгельму III, реакция была более медленной. Сам Вильгельм был решительно настроен сопротивляться верховенству французов, но англичане поддержали его, только когда Людовик рядом своих пугающих заявлений и действий продемонстрировал опасности такого верховенства. Дефо в своих убедительных памфлетах, объявлявших, что протестантская преемственность и будущее английской торговли под угрозой, помог разбудить парламент и Сити. В сентябре 1701 года по Гаагскому договору Великий Альянс 1689 года был возобновлен с объявленной целью обеспечить удовлетворение претензий императора на испанское наследство, а также безопасность английских и голландских доминионов, их судоходства и торговли их подданных. Более конкретно, император должен был получить, inter alia[44], итальянские владения Испании, а Испанские Нидерланды предполагалось отделить от Испании – защитная мера, на которой настаивали скорее англичане и голландцы, чем император. При мирном и благоприятном исходе дела англичане и голландцы собирались удерживать любые территории, которые они смогли бы захватить в Вест-Индии.

Среди слов и действий французов и испанцев, которые вызвали такую враждебность у англичан, некоторые – захват голландских пограничных крепостей, обещание признать Джеймса III королем Англии, неосторожная оговорка посла по поводу исчезновения Пиренеев – касались только Европы. Однако другие имели прямое отношение к будущему Испанских Индий. В действительности Война за испанское наследство стала первым крупным европейским конфликтом, в котором среди целей воюющих заметное место занимал контроль над колониальной территорией и торговлей. Перспектива иметь Бурбона преемником испанского трона полностью изменила отношение французов, англичан и голландцев к Испанской империи. С 1680 года Англия и Голландия с уважением относились суверенитету Испании в Индиях, поскольку их подданные обнаружили, что контрабанда прибыльней, чем грабительские рейды, и проще, чем завоевание, и потому что они боялись агрессии французов. Но после 1700 года Людовик XIV стал представлять наследника. Он исполнился решимости усилить и улучшить это государство. Предполагалось применить французскую эффективность к управлению Испанией. В первые годы войны Людовик давил на своего внука, предлагая ему планы многочисленных реформ. Нужно было реорганизовать торговлю в Кадисе, снизить количество мошенничеств, усилить французскими офицерами крейсерские эскадры на Карибах, прекратить английскую и голландскую контрабанду, сопровождать трансатлантические флотилии военными кораблями, чтобы защитить их от иностранных военных кораблей и приватиров. Все это, естественно, имело свою цену. В этих коммерческих и военно-морских реформах были заинтересованы сами французы, которые являлись главными иностранными торговцами в Кадисе и сами занимались контрабандой на Карибах, но они требовали более выраженных привилегий и получили их. Самой важной из них стал asiento – эксклюзивный контракт на поставку рабов в Испанские Индии, подписанный в 1701 году для французской «Гвинейской компании» и действовавший с сентября 1702 года в течение десяти лет.

Работорговля была единственной сферой коммерческой деятельности, в которой испанское правительство открыто признавало свою зависимость от иностранцев. Весь XVII век крупные производственные центры Индий страдали от нехватки рабочих рук. Поставка африканских рабов в дополнение к местным рабочим-индейцам являлась постоянной заботой плантаторов, владельцев шахт и правительства. У испанцев не было своей налаженной схемы трансатлантической работорговли. Обычно правительство назначало подрядчиков, которые обладали контролируемой и лицензируемой монополией и хорошо платили за эту привилегию. Многие годы этими asentistas[45] являлись португальцы, но после раскола с Португалией в 1640 году найти надежных подрядчиков стало трудно. Среди известных поставщиков португальцы считались бунтовщиками, англичане – еретиками, голландцы – и бунтовщиками, и еретиками, французы – непримиримыми врагами. С 1640 по 1662 год никакого официального назначения так и не было сделано. Колонисты покупали себе рабов у контрабандистов, а корона потеряла и контроль, и доходы. Когда в 1662 году стали заключаться новые асьенты, то подрядчиками становились не трансатлантические мореплаватели, а посредники – сначала с 1662 по 1671 год два генуэзца, Грилло и Ломелин, а затем череда авантюристов, дилеров и финансистов, как испанских, так и иностранных. Получили ли они какую-нибудь прибыль, сомнительно. Все они обычно покупали рабов в Вест-Индии у английских, голландских и французских поставщиков. Грилло и Ломелин наняли – совершенно легально – группу английских авантюристов, позднее ставших «Королевской африканской компанией». И они, и авантюристы много потеряли на этой сделке. Действительно, почти все, кто участвовал в асьенто, раньше или позже обжигались на них. Сделка выглядела привлекательно. Испанцы платили или по меньшей мере предлагали более высокие цены, чем английские и французские плантаторы, и платили серебром. Однако работорговля всегда была спекулятивной и рискованной, потери на перевозке часто оказывались большими, в торговлю вмешивались войны и пиратство. В некоторые годы вся работорговля в Африке – французские, голландские, английские аккредитованные корпорации и частные торговцы, – вместе взятая, едва могла удовлетворить спрос на островах, производивших сахар. Иногда островные власти запрещали экспорт, а избыток возникал очень редко. Часто работорговцам бывало трудно получить долги с асьентов. К примеру, «Королевская африканская компания», наученная опытом Королевских авантюристов, обычно была осторожна, хотя иногда недостаточно осторожна в отношении подписания долговременного контракта с испанцами. Это скорее французское и английское правительства, чем сами работорговцы, очарованные иллюзией безграничных прибылей серебром, соревновались и интриговали, чтобы обеспечить асьентов для своих подданных. Торговцев часто интересовала больше контрабанда, для которой работорговля служила прикрытием, чем сама работорговля. Но благодаря упорству правительств этот отвратительный бизнес приобрел все черты международной договоренности. Когда французы заключили сделку с Филиппом V, англичане быстро добавили асьентов к списку военных целей и добились обещания аналогичной концессии от эрцгерцога Карла.

Асьенто 1701 года был, по крайней мере по форме, контрактом, который свободно заключили два независимых правительства. Но другие коммерческие действия в Индиях предпринимались французами даже без официального согласия Испании. С начала 1680-х годов французское правительство разрешало и поощряло контрабанду с французских Антильских островов в испанские порты на Карибах. В 1698 году Ноэль Даникан д’Эльпине, опять же при поддержке короны, создал свою Compagnie de la mer du Sud с целью начать торговлю – снова незаконную, но определенно не тайную – напрямую с Перу. В 1701 году, как мы уже упоминали, произошло слияние этого концерна с компанией Журдена Compagnie de Chine, но рейсы в Китай составляли сравнительно малую часть деятельности объединенной компании. Гораздо более многочисленными были рейсы в Чили и в Перу (на время войны их пришлось 88), и, как правило, они оказывались более прибыльными. Корабли выходили в Тихий океан по маршруту вокруг мыса Горн, лишь с недавних пор считавшегося технически и экономически пригодным для регулярного коммерческого использования. Товары, которые они выгружали в Кальяо и других портах, безусловно, должны были конкурировать с другими товарами, тоже в основном французского происхождения, прибывавшими законным путем через Панамский перешеек. Но в этом соревновании нелегальные торговцы, как обычно, имели преимущество, поскольку могли продать товар дешевле. Кроме того, вскоре торговля через перешеек уменьшилась до состояния тонкой струйки, поскольку в годы войны из четырех небольших официальных флотилий (которые сопровождали французские военные корабли), добравшихся до Веракруса, лишь одной удалось пробиться до Портобело. Реакция испанцев на прямую торговлю менялась в зависимости от обстоятельств. Колонисты в Перу приветствовали ее, торговцы, связанные с consulado, на нее жаловались, франкофилы и просто продажные наместники часто потворствовали ей или как минимум не принимали никаких действенных мер, чтобы ее остановить. В Испании доклады об этой торговле вызывали большую шумиху в правительственных кругах, делая ее предметом возмущенных дипломатических представлений. Французские политики колебались. Иногда интересы Нанта и Сен-Мало приносились в жертву или отправлялись под сукно, чтобы успокоить испанское правительство или заглушить вопли против засилья иностранцев в Испании. Но чаще влияние торговцев и потребности казны брали верх над политической щепетильностью Понтчартрейна, и на прямую торговлю смотрели сквозь пальцы или открыто разрешали ее. Для английского правительства это стало еще одним примером французского мошенничества, с которым следовало разобраться в случае заключения успешного мира.

В ходе Войны за испанское наследство самые тяжелые бои шли в Европе: в Испании, Италии, Южной Германии и Нидерландах, а также в водах Средиземного моря. Правда, поначалу французы, похоже, намеревались ударить по англичанам в Вест-Индии. В преддверии войны французские военно-морские и наземные силы, базировавшиеся на Мартинике, были значительно усилены. В 1701 году туда послали самого маршала Шаторено, и к 1702 году общая численность флота составила примерно 40 кораблей различного калибра, хотя из-за болезней личного состава многие из них остались в гавани. Обязанности этих кораблей были различными. Помимо общего укрепления испанской обороны на Карибах, они должны были защищать и организовывать французскую торговлю, особенно ту, которая велась в рамках нового asiento, а также предоставлять эскорт испанским трансатлантическим флотилиям, шедшим как на восток, так и на запад, в особенности flota с казной, готовившейся к отправке из Веракруса в начале 1702 года. Французы с уверенностью считали, что оставшихся сил будет вполне достаточно, чтобы атаковать английские поселения в этом регионе. Чтобы противостоять этой угрозе, в начале 1702 года был послан Бенбоу с 10 кораблями. Однако все закончилось практически ничем. Flota, как и было положено, отправилась в плавание в сопровождении 23 французских кораблей под командованием Шаторено и благополучно пришла в Испанию, но генерал-капитан отказался следовать предложению Шаторено и идти в Брест. В результате после прибытия в гавань Виго почти вся флотилия была разгромлена объединенными англо-голландскими силами. Присутствие Бенбоу в Вест-Индии удержало французов от нападения на Ямайку, но сам он, не получив должной поддержки от своих капитанов (двое из них впоследствии были осуждены и расстреляны за трусость), был смертельно ранен у берегов острова Санта-Марта в случайной стычке с французской эскадрой под началом бывшего буканьера Дю Кассе. В том же 1702 году Кодрингтон с Антигуа выгнал французских плантаторов с их половины острова Сент-Китс. После этого война на Карибах перешла к беспорядочному взаимному коммерческому рейдерству. Английское торговое судоходство, будучи самым интенсивным, страдало тяжелее всего, как и некоторые английские поселения. В 1703 году была почти уничтожена колония на Багамах, после чего острова стали прибежищем пиратов. В 1706 году жестокому грабежу подверглись Сент-Китс и Невис, а в 1712-м – Монтсеррат. Единственной серьезной попыткой отомстить стало успешное нападение Вейгера на галеоны в Картахене в 1708 году – традиционная операция, предпринятая скорее в отношении испанской собственности, чем французских вооруженных сил, – и неудачный рейд на Гваделупу. Прозорливый Кодрингтон, бывалый солдат и способный губернатор Вест-Индии, тщетно умолял предоставить ему войска, чтобы взять Мартинику, главную базу французов в регионе. Несмотря на то что к 1707 году англичане построили себе на Карибах военный флот из 24 кораблей, этого было недостаточно, чтобы защитить торговлю против стаи приватиров, не говоря уже о том, что его невозможно было сконцентрировать для крупной операции. В других местах Америки такой же разброс сил и отсутствие общей цели привели к неудаче экспедиции, отправленной из Каролины против Флориды и из Новой Англии против Канады. Единственным существенным выигрышем в этом северном сражении стал захват англичанами Порт-Ройала в Акадии в 1710 году, этого «очередного Дюнкерка», по словам губернатора Массачусетса, базы приватиров, охотившихся на рыболовецкие суда из Новой Англии и Ньюфаундленда и угрожавших торговле и безопасности самой Новой Англии.

Многие английские памфлетисты нападали на свое правительство за пренебрежение американским театром войны. Например, Свифт находил странным, что «в то время как одни политики указывают нам путь в Испанию через Фландрию, другие – через Савой и Неаполь… Вест-Индия никогда не приходит им в голову». Стратегия нападения на Испанию через ее Индии была старой и хорошо испытанной. Однако теперь главным противником являлась не Испания, а Франция, и понимание – характерное для более поздних войн XVIII века между Англией и Францией, – что способность врага вести войну можно подорвать, разорив его «сахарные» острова, в Англии еще не утвердилось, хотя до некоторой степени утвердилось во Франции. Мальборо, будучи одновременно и государственным деятелем, и главнокомандующим на основном фронте, не жаловал удаленные побочные операции. Даже устроенный Руком впечатляющий разгром испанских галеонов из Индий в гавани Виго в 1702 году он рассматривал как побочное развлечение, хотя и ценное тем, что оно нанесло урон финансам и боевому духу врага. В то же время он более ясно, чем сам Рук, сознавал значимость захвата последним Гибралтара в 1704 году и неоднократно настаивал, что эту линию следует продолжить, захватив Менорку, что и было сделано в 1708-м. Обязательство поддержать «Карла III», имевшего существенное количество сторонников только в Каталонии, привело к концентрации военно-морских сил в Средиземном море. Британский флот, действуя из Гибралтара и Порт-Маона, мог не только способствовать достижению главной цели войны, но также, препятствуя выходу французских судов из Тулона в открытый океан, обеспечивать косвенную защиту Британской Вест-Индии (хотя, конечно, был не против занимавшихся коммерческим рейдерством приватиров). В соответствии с такими рассуждениями исход войны решался прежде всего в ходе европейских кампаний и действий флота в Средиземном море.

Силы альянса стабильно добивались успеха везде, за исключением Испании, где люди всех сословий (кроме каталонцев и валенсийцев) прочно сплотились вокруг Филиппа как символа целостности Испанской империи. К 1709 году стало ясно, что Филиппа невозможно выгнать из Испании силой союзного оружия. Союзники попытались заставить Людовика XIV выгнать его, чем вызвали у Свифта громкий сардонический смех. Когда Людовик, что совершенно естественно, отказался заключать мир такой ценой, английское правительство решило сделать хорошую мину при плохой игре, выторговав себе наилучшие условия ценой признания Филиппа. На этом война иссякла. Разногласия между союзниками по поводу целей войны и общая усталость от нее сделали реальным в 1713 году заключение более разумного мира, чем представлялось возможным в 1709-м. Как и в договоренностях, предшествовавших войне, так и в договоре, завершившем ее, Испания, по крайней мере поначалу, не играла непосредственной роли. Филипп V сохранил трон, но до тех пор, пока союзники не признали его официально, Людовик XIV должен был вести переговоры и за Францию, и за Испанию. Он сделал это искусно и рационально. Соглашения, достигнутые в Утрехте, продолжили в большей или меньшей степени линию, намеченную Гаагским договором 1701 года. Эрцгерцог, который в 1711 году стал императором Карлом VI, получил испанские доминионы в Италии и был вынужден взять Испанские Нидерланды. Голландцы вернули себе пограничные крепости, а англичане удержали Гибралтар и Порт-Маон.

Утрехтский договор, как в целом считалось тогда и позднее, должен был установить разумное и прочное равновесие в европейских делах. Однако за пределами Европы Англия, и только Англия получила очевидные существенные преимущества. Среди них было приобретение Акадии (Новой Шотландии) и суверенитет над Ньюфаундлендом. Каменистая, покрытая лесом Новая Шотландия была скромной колонией, по которой были разбросаны редкие жилища мелких фермеров и рыбаков. С точки зрения продуктивности и торговли ценность ее была невелика. Она обладала стратегической ценностью, но, пока ее население оставалось в значительной степени французским, английская власть над ней не могла не быть в зоне риска, особенно с учетом того, что французы, лишившись своего американского Дюнкерка, Порт-Ройала, вскоре начали строить другую, более грозную базу для защиты Канады, создававшую угрозу Новой Англии. Новая база располагалась в Луисбурге на острове Кейп-Бретон. Что касается Ньюфаундленда, то его Большая банка имела огромную важность экономически как постоянный источник промысловой рыбы, стратегически, традиционно и сентиментально как морской учебный полигон. Ловлей рыбы занимались в основном флотилии, каждую весну приходившие из Европы. На лето команды располагались на побережье, где сушили свой улов, а осенью возвращались домой. Мелкие английские и французские поселения не имели никакой важности и, с точки зрения рыбаков, приходивших на сезон, являлись какой-то неприятностью, недружелюбной и скандальной. Территориальные владения на самом острове ценились лишь в том случае, если позволяли владельцу защищать своих рыбаков и благоприятствовать им, выгоняя чужаков. Но по Утрехтскому договору на острове было установлено английское господство, предвещавшее будущий конфликт из-за сохраненного французами права ловить рыбу на южном берегу.

Гораздо больший интерес и для правительства, и для «торговой части нации» в Англии представляло поселение в Вест-Индии, но не территориально (единственным английским приобретением был Сент-Китс), а коммерчески. Утверждалось, что Англия оплатила войну. До определенной степени это правда. Банк Англии, экспертная практика казначейства и гарантированный государственный долг позволили процветающей Англии субсидировать своих союзников, которые вели тяжелые бои на суше. Эти расходы предполагалось с лихвой возместить за счет коммерческих концессий преимущественно в Испанской Америке. В победном угаре 1707–1709 годов английские надежды в этом отношении взлетели очень высоко, включая полное исключение французских товаров и управление всей торговлей Индий с помощью англо-испанской компании. Поскольку в то время «вероломство» французов являлось в Англии своего рода догматом веры (обратное тоже имело место), английские политики хотели, чтобы эти договоренности были обеспечены «реальными гарантиями», под которыми они понимали приобретение ключевых портов в Индиях. В 1711 году для использования любых коммерческих концессий, которые удастся получить от Испании, была создана «Компания южных морей». Она получила монополию на английскую торговлю с Южной Америкой. С финансовой стороны она получила 9 500 000 государственного займа и вместе с Банком Англии и Ост-Индской компанией вошла в список главных финансовых столпов Сити. Ничто не могло бы более ясно показать всю нелепость завышенных ожиданий от испаноамериканской торговли, чем особое внимание к этому знаменитому, но ненадежному предприятию. Его первым президентом стал недавно назначенный лорд-казначей Харли.

Концессии, полученные Англией в ходе переговоров 1711–1713 годов, действительно были впечатляющими, по меньшей мере на бумаге, хотя и намного более скромными, чем те, на которые она надеялась. Франция отказалась от всех специальных привилегий в торговле с Испанией и Испанскими Индиями и, в частности, пообещала запретить прямую торговлю из французских портов с Тихоокеанским побережьем Южной Америки. Испания в ответ на английские гарантии целостности ее владений в Америке обещала не отдавать там никаких территорий французам или какой-либо другой нации. Кроме того, Испания обещала не предоставлять в Америке никаких специальных привилегий, кроме тех, что были прописаны в этих договорах. Единственные специальные преференции, содержавшиеся в договорах, были в пользу Англии. Асьенто на поставку рабов было предоставлено Англии на 30 лет и должным образом передано английским правительством «Компании южных морей». Компания должна была покупать рабов у «Королевской африканской компании». Качество рабов для этих поставок и порты, куда их следовало доставить, были оговорены в договоре асьенто 1714 года. Компании разрешалось приобретать в Буэнос-Айресе землю для «отдыха» доставляемых туда рабов (и это было единственным оставшимся упоминанием о требовании «реальных гарантий»). Наконец, в ответ на обещание отказаться от нелегальной торговли и других концессий компания получала беспрецедентную и очень ценную привилегию: право ежегодно отправлять на Испанские Карибы груз товаров широкого потребления. Груз должен был продаваться на регулярной ярмарке в Портобело или Веракрусе, и королю Испании причиталась четверть выручки.

Однако никто из участников этих договоренностей, похоже, не мог или не хотел выполнять свои обещания в полном объеме. Французская торговля с Перу продолжилась. Согласно Дальгрену, с 1713 по 1724 год этот вояж совершили 62 французских корабля. В 1724 году, чтобы пресечь этот трафик, испанскому правительству пришлось послать достаточно большую военно-морскую экспедицию под началом французов. Ни английское, ни голландское правительство не предпринимало никаких серьезных попыток остановить контрабанду, которой занимались частные суда в Карибском бассейне. Что касается «Компании южных морей», то ее привилегии на практике фактически представляли собой лицензию на контрабанду. Некоторые пункты договора асьенто, очевидно, преследовали эту цель. Например, Буэнос-Айрес не являлся важным рынком для продажи рабов, и довольно большое здание, которое компания там держала, предназначалось, по крайней мере частично, для контрабандных товаров, отправляемых по суше в Чили и Перу. То же самое справедливо в отношении пунктов, разрешавших компании проводить тендеры на «заправку» ежегодно приходившего корабля, пока его груз распродается в Портобело, и отправлять мелкие суда с Ямайки с «предметами первой необходимости» для агентов и рабами в испанские порты на Карибах. Любые иллюзии, которые могли иметь испанцы по поводу намерений этой компании, должны были испариться благодаря репутации человека, назначенного английским правительством в качестве главного коммерческого переговорщика в 1712–1713 годах. Мануэль Манассес Гилиган, в изобретательном мозгу которого рождались эти пункты договоров, был авантюристом неопределенной национальности с большим послужным списком контрабанды, торговли с врагом во время войны и других неблаговидных дел. Сам факт найма подобного человека не мог не вызвать сомнений в добрых намерениях англичан.

Испанскому правительству под большим давлением и с огромными сомнениями – и, конечно, с чувством горечи и унижения – пришлось согласиться на откровенное нарушение своего давнего принципа. Но эту брешь надо было любой ценой удержать от расширения. На Карибах против контрабандистов действовала береговая охрана, но ее нельзя было использовать против «Компании южных морей», имевшей привилегию согласно международному договору. Испанские экономисты понимали, что восстановление эффективного коммерческого контроля возможно только с ростом испанской промышленности, который мог сделать испанские товары конкурентоспособными, а Испанию – привлекательным рынком для американских товаров. Но для этого требовалось время, а проблема была срочной и насущной. Испания обессилела и отчаянно нуждалась в капитале для восстановления. Большое количество серебряных слитков, предназначавшихся для Испании, застряло в Индиях. Ртуть, необходимую для их дальнейшего производства, нужно было доставлять из Испании. Но самое главное – если быстро не восстановить коммуникации, англичане обеспечат себе фактическую монополию на торговлю в Карибском бассейне и в конце концов могут попытаться захватить контроль над этой территорией. Непосредственная проблема заключалась в том, чтобы снова привести в движение флот. Но где взять корабли? За время войны испанское судоходство понесло тяжелые потери. Военные корабли были нужны, чтобы заставить Барселону, уже давно демонстрировавшую лояльность австрийским Габсбургам, подчиниться Бурбону. Кроме того, на практике Испанией управлял не король-француз, а королева-итальянка и Альберони, который, подчинив дела короля интересам королевы, отправлял людей и корабли для реализации ее династических авантюр в Италии. Все, что удалось наскрести в конце 1712 года, это крохотная flota – два военных корабля, два диспетчерских судна и старое торговое судно «Урка де Лима» под командованием капитан-генерала Хуана Эстебана Убильи. Убилья должен был отвезти ртуть и забрать слитки из Веракруса. Всю остальную торговлю сдали в аренду единственному подрядчику, имевшему лицензию отправлять «серебряные галеоны» в то время и в том направлении (кроме Веракруса), которые считал нужными. Этим подрядчиком стал торговый магнат с севера Испании Антонио де Эчеверз. Из шести кораблей, купленных или зафрахтованных Эчеверзом для этого предприятия, два были французскими и один голландским.

На Панамском перешейке суперкарго Эчеверза обнаружили, что дело идет очень медленно. Перуанский рынок наводнили французские товары, и судам пришлось провести долгие месяцы на Карибах, чтобы избавиться от своих товаров, в основном в убыток. В похожей ситуации люди Убильи оказались и в портах Мексиканского залива. Рынок был забит не только товарами, привезенными контрабандой из Европы, но и китайским текстилем, доставленным из Манилы. Его корабли не были готовы к обратному плаванию до весны 1715 года. Политическая ситуация выглядела неопределенно, а пираты, осмелевшие после недавней войны, проявляли большую активность. В результате всем галеонам, находившимся в этом регионе, было приказано присоединиться к Убилье в Гаване и вернуться в Испанию одной флотилией. Это привело к еще большей задержке, но в конце концов объединенная флотилия в количестве 11 кораблей, везущая, помимо продуктов и разнообразных «шинуазри», серебро на более чем 14 000 000 песо и изрядное количество золота, 27 июля отчалила из Гаваны. Для безопасного плавания было уже слишком поздно. 30 июля в Багамском канале их застиг ураган. Только одному из судов Эчеверза, французскому «Грифону», удалось ускользнуть на север. Два других корабля, пытавшиеся следовать за «Грифоном», затонули. Все остальные суда разбились на мелководье у берегов Флориды. Свыше тысячи человек утонули, включая капитан-генерала и сына Эчеверза, который командовал одним из кораблей. Помимо «Грифона» повезло одному из диспетчерских судов Убильи, его палуба оторвалась и дрейфовала на воде, подобно плоту, на котором скучилась команда, пока волны не вынесли их на берег.

Узнав о катастрофе, власти Гаваны отреагировали без промедления, и ныряльщики быстро приступили к работе. В конце концов казну Гаваны пополнили 4 000 000 песо, найденных среди обломков. Это было, конечно, меньше, чем все, что удалось поднять, поскольку испанские чиновники были такими, какими были, и часть спасенного, несомненно, прилипла к их рукам. Но нашлись и другие, еще более жадные руки. Во время спасательной операции на мысе Канаверал был построен временный блокгауз, куда помещали слитки по мере того, как их поднимали. В ожидании перевозки в Гавану к блокгаузу приставили военную охрану. Вести обо всем этом вскоре достигли Ямайки, этого коммерческого перекрестка на Карибах. При активном содействии губернатора, лорда Арчибальда Гамильтона, ставшего «акцио нером» данного предприятия, отошедший от дел некий буканьер Дженнингс, который жил на острове, собрал несколько сотен родственных душ, и флотилия мелких суденышек отправилась на мыс Канаверал, неожиданно напала на блокгауз, перебила охрану и уплыла назад, забрав с собой почти полмиллиона реалов. Поистине, неудачи преследовали флотилию Убильи даже после того, как она утонула. Ответом на гневное письмо с жалобой от губернатора Кубы губернатору Ямайки стало всего лишь вежливое отречение от Дженнингса как пирата. Правда, когда факты стали известны в Лондоне, Гамильтон был с возмущением отозван. Для правительства существовали пределы попустительства в подобных делах, но испанцы так и не получили возмещения, и у них не осталось другого выхода, кроме неизбирательных репрессий. С учетом опыта подобных инцидентов и следующих за ними цепочек репрессий и контррепрессий, которые они запускали, неудивительно, что испанские колониальные губернаторы часто поручали береговую охрану людям, которые сами были не многим лучше пиратов.

Конечно, утрата этой флотилии в 1715 году стала крупнейшей катастрофой. Она разорила многих купцов, владельцев кораблей и кредиторов короны. Более того, эта беда была не чем-то отдельно взятым, а скорее пагубным углублением существующей депрессии. Ураган полностью уничтожил флотилию, что в любом случае было коммерческим провалом. Кажется невероятным, что могли найтись другие авантюристы, готовые занять место Эчеверза, и все же с 1715 по 1720 год были подписаны несколько контрактов на отправку галеонов, подобных контракту Эчеверза. Новым подрядчикам не пришлось иметь дело с ураганами, но все они теряли деньги, в то время как их конкуренты-контрабандисты зарабатывали кругленькие суммы. Их неудачи ярко показали проницательным испанцам слабость Испании и уязвимость их империи. В годы, непосредственно следовавшие за Утрехтским миром, иностранцы жадными глазами наблюдали за ростом благосостояния Индий и жалкими и по большей части неэффективными попытками испанской короны восстановить там свой контроль. В то время Испания определенно была «больным человеком Америки». И все же иностранцы, особенно англичане, которые предсказывали неизбежный развал империи и смотрели, какой бы кусок урвать, недооценивали верность Испании своим целям и ее способность к восстановлению. Страх за Индии заставил министров Филиппа V, особенно Патиньо, присвоить восстановлению военно-морского флота более высокий приоритет по сравнению с другими обязанностями короны. Начиная с 1717 года все большее число новых современных кораблей, созданных по французским чертежам, сходили на воду в Кадисе, Ла-Корунье и Ферроле. Прерванную и полузабытую военно-морскую традицию невозможно было восстановить за несколько лет, поэтому эти корабли, по крайней мере поначалу, были сконструированы лучше, чем укомплектованы, но за одно поколение удалось добиться многого. Флот, с которым Испании предстояло противостоять Англии в карибской «Войне за ухо Дженкинса» и Семилетней войне, был далеко не тем, с которым можно было бы не считаться. Новый военно-морской флот, союз с Францией и прочные узы преданности самих Индий смогли – вопреки ожиданию многих – удержать империю от распада еще на целое столетие.