В начале XVIII века поведение различных европейских корпораций, торгующих на Востоке, в значительной степени определялось характером восточных государств, на территории которых они действовали. Власти Османской, Персидской, Могольской и Китайской империй по-прежнему пользовались уважением у европейцев. Хотя власть Могольской империи в Индии демонстрировала признаки упадка, она была еще достаточно сильна, чтобы подавить любые попытки европейской вооруженной агрессии. Не далее как в 1690 году английской компании напомнили о ее зависимости от расположения Моголов. Попытка захватить Читтагонг и использовать его в качестве базы для торговли в Бенгалии закончилась унизительным поражением. Также власть императора и его крупных вассалов не допускала вооруженных конфликтов между разными группами европейцев. Европейцы могли укреплять свои фактории, чтобы защитить собственность, но активное соперничество между ними ограничивалось коммерческой конкуренцией и незначительными мелкими ссорами. Большая часть коммерческих и территориальных уступок, которыми пользовались эти компании в различных частях Индии, зависела от императорских фирманов[36], которые сами по себе носили условный и ограниченный характер. Не столь систематически и не так хорошо организованно поддерживались коммерческие отношения с теми или иными европейскими группами в Бирманском королевстве и в Сиаме. Эти королевства с радостью принимали европейских торговцев, но иногда фиксировали цену под видом военно-морского содействия. Япония держалась более отстраненно. Ее правительство разрешало торговать на своей территории только одной группе европейцев – голландской компании, но и она могла торговать лишь в одной гавани Дешима возле Нагасаки. Время от времени оно ограничивало товары, которые можно было экспортировать. Что касается Китая, то там европейская торговля делала только первые шаги. Она зависела от императорского разрешения, очень ограниченного и непостоянного. Поведение европейских суперкарго в отношении китайских властей было неизбежно осторожным и подчеркнуто почтительным. В общем, во всех крупных торговых областях Азии, имевших выход к морю, за исключением одной, где европейцы не торговали совсем, они делали это с разрешения правителей и на тех условиях, которые сами ставили.

Исключением являлся Малайский архипелаг – та огромная территория мелкого и изобильного моря и гористых островов, которая протянулась величественной дугой от Суматры до Филиппин. Сто лет назад, когда англичане и голландцы впервые вошли в эти моря, чтобы бросить вызов долгой иберийской монополии, Ост-Индские острова считались самой привлекательной с коммерческой точки зрения областью на всем Востоке, намного более привлекательной, чем на тот момент Индия. Там производили огромный спектр смол, металлов, лекарственных веществ и специй. Молуккские острова, Амбония и острова Банда на восточной оконечности гряды были единственным источником самых ценных специй, использовавшихся в Европе, – гвоздики, мускатного ореха и мускатного «цвета». Перец, куда более распространенный, но тем не менее высокоприбыльный товар для торговли, рос на большинстве островов, но главными производителями являлись Ява и Суматра. Однако не только специи привлекали в эти места европейских торговцев. На Суматре было золото, а Перек и Малайя являлись одними из немногих известных в мире источников олова, которое служило важным ингредиентом латуни и бронзы и, следовательно, пользовалось большим спросом в Индии, где его вместе с медью из Японии использовали для изготовления оружия для Аурангзеба. Тем не менее основным предметом притяжения оставались специи. Гвоздика и мускатный орех, довольно дешевые в местах своего произрастания, можно было продать в Европе с прибылью в тысячи процентов. Однако европейский рынок мог вместить лишь ограниченное количество этих веществ. Крайне низкая конкуренция покупателей на островах и слишком низкая конкуренция продавцов в Европе могли обрушить весь бизнес. Поэтому торговля специями являлась предметом не коммерческой конкуренции в исходном смысле слова, а безжалостной борьбы и интриг между соперничающими монополиями, каждая из которых стремилась уничтожить конкурентов. Случилось так, что политическая ситуация на архипелаге способствовала соперничеству такого рода.

В целом эта область была политически раздробленной и нестабильной. Большая часть княжеств имела сравнительно маленькие размеры. Самое большое из них, Матарам, занимало примерно половину Явы. В большинстве княжеств не существовало установленных правил престолонаследования, поэтому их постоянно сотрясали гаремные интриги и войны за власть. Война вмешивалась в торговлю, и европейские торговые компании на этой территории часто втягивались в нее просто потому, что желали принятия определенного и стабильного решения. Иногда их вмешательство было вызвано просьбами той или иной стороны конфликта. Поскольку многие князья занимались торговлей и контролировали или монополизировали наиболее ценный экспорт своих княжеств, вмешательство в их наследственные споры могло очень щедро вознаграждаться. Даже при отсутствии какого-либо предлога для вмешательства мелкие правители были беззащитны перед применением военно-морской силы или угрозой ее применения. Европейцы, действовавшие в этих местах, имели хорошо вооруженные корабли и постоянно стремились вытеснить оттуда других европейцев и обеспечить монополию для себя, запугивая, подкупая или умасливая правителей, с которыми они регулярно вели дела.

На протяжении всего XVII века голландская компания, имевшая больше денег и больше кораблей, обходила всех своих европейских конкурентов в торговле, в коммерческой войне и в вооруженной дипломатии. В 1700 году единственная английская фактория, остававшаяся на архипелаге, располагалась на западном побережье Суматры в Бенкулене, укромном месте, куда один-два раза в год приходили корабли за перцем. Португальцы по-прежнему удерживали Тимор – захудалую колонию, занимавшуюся в основном торговлей сандаловым деревом с Китаем через Макао, которая теперь заметно усохла из-за бесконтрольной вырубки сандаловых деревьев. На расположенных в отделении Филиппинах по-прежнему правили испанцы. В Маниле находился рынок обмена китайского шелка на мексиканское серебро, связанный с Мексикой, а оттуда с Испанией посредством ежегодных рейсов тяжелых медленных манильских галеонов. Правда, имела место «местная» европейская торговля. Европейские суда сновали между островами архипелага, подбирая грузы везде, где можно, но этим же занималось множество местных судов – малайских, яванских, китайских, бугийских, количество которых превышало европейские в соотношении сто к одному. Тем не менее за сто лет торговли и борьбы голландская компания достигла своей главной цели. Она контролировала, а во многих местах монополизировала торговлю, которую ее директора справедливо или ошибочно считали самой желанной и прибыльной, в особенности торговлю перцем и специями.

Свой контроль голландцы осуществляли косвенно и удаленно из Амстердама и прямо и решительно из Батавии, места, где находился их генерал-губернатор и совет и которое являлось не только административным центром островной торговли, но и всей голландской торговли на Востоке, а также главным складом, куда стекалась большая часть товаров, предназначавшихся для отправки в Европу. Голландская компания была единственной Ост-Индской компанией с такой централизацией действий в одной восточной столице. Поскольку коммерческие интересы голландцев простирались от Нагасаки до Персидского залива, план принудительного сосредоточения огромного объема «европейской» торговли в этом единственном порту на севере острова Ява предопределял большое количество совершенно ненужных морских перевозок по длинным непрямым маршрутам, но соображения удобства должны были уступить место соображениям монополии. Централизация являлась простейшим способом контроля и защиты, и немногочисленные прямые рейсы были разрешены только ближе к середине XVIII века. Внутри архипелага монополия торговли контролировалась либо за счет владения территориями, где производился товар, либо с помощью коммерческих договоров с побежденными или задолжавшими местными правителями, либо комбинацией того и другого.

Амбония и острова Банда были владениями компании, завоеванными у португальцев в начале XVII века. На этих островах производство безжалостно контролировалось. Компания покупала нужную ей часть урожая специй по своей цене и заставляла производителей уничтожать оставшуюся часть, иногда путем вырубки деревьев.

Тернейт на Молуккских островах и Макассар на Целебесе были типичными примерами княжеств, контролируемых на основании договоров. Восстание против голландцев в Тернейте в 1650 году привело к репрессиям, и в 1657 году султана вынудили заключить соглашение, по которому в обмен на пенсион от голландцев он запретил выращивание специй на всех подчиненных ему островах, оставив их производство только на островах, принадлежавших компании. Результатом такого решения стал рост богатства и престижа соперника Тернейта Макассара, султан которого в течение нескольких лет отбивал голландцев оружием, которое ему поставляли португальские и английские торговцы. Однако в 1669 году Макассар потерпел поражение от голландской флотилии и больших сил бугийских наемников под предводительством предприимчивого конкистадора от коммерции Корнелиса Спилмана. После этого султан согласился продать компании всю экспортируемую продукцию своего княжества и предоставить голландцам монополию на импорт промышленных товаров и всех китайских продуктов. Перекрыв ему поставки европейского огнестрельного оружия, этот договор сделал султана фактическим вассалом компании.

На Яве компания проводила более сложную коммерческую и военную политику. Ей требовалось обеспечить не только контроль над торговлей, но также защиту и снабжение Батавии. Самыми сильными государствами Центральной и Западной Явы были султанаты Бантам и Матарам, которые весь XVII век оба претендовали на сюзеренитет над Батавией и непосредственно примыкающей к ней территорией. В 1675 году голландцы вмешались в спор по поводу престолонаследия в Матараме и в 1677-м обеспечили себе от победителя Аманкурата II чрезвычайно выгодное соглашение. По этому соглашению гавани, подчинявшиеся Матараму, закрывались для всех прочих иностранцев, а голландцы получали монополию на торговлю опиумом и обязывали правителя – сусуханана – ежегодно предоставлять им партию риса по фиксированной цене. Кроме того – и это было знаменательной инновацией, – оно передавало напрямую компании значительную территорию Преангнера, протянувшуюся от южной границы Батавии до Индийского океана. Очередь Бантама настала пять лет спустя. В 1680 году сын царствовавшего султана восстал против своего отца и призвал голландцев, которые без промедления вторглись в страну, сместили отца и посадили на трон сына. В 1684 году новый султан продал компании за назначенную ею цену весь урожай перца в своем султанате, выгнал англичан из фактории, которую они занимали 60 лет, и закрыл все свои порты для любых иностранцев, кроме голландцев. Небольшие силы компании, преследовавшие сторонников старого султана в Южном Преангере, стали первыми европейцами, проникшими в этот отдаленный горный регион, убежище бандитов и беглых рабов.

Компания не смогла сразу же воспользоваться своими успехами. Вторжение в Бантам и Матарам повсеместно шокировало мусульман. Из далекого Дели послышался рокот недовольства. На островах пошли разговоры о священной войне. На самой Яве и в Яванском море различные самозванцы, пророки и солдаты удачи, включая авантюристов из Макассара, Бали и Мадуры, устраивали спорадические стычки, а в 1703 году в Матараме разразился очередной конфликт по поводу престолонаследия. Однако на этот раз компания вмешалась решительно, чтобы посадить на трон князя по своему выбору. Спокойно и неумолимо она обезопасила себя обещаниями, полученными от яванских князей. К 1705 году все определилось окончательно. Компания контролировала и монополизировала самые лакомые сферы торговли. Независимые правители по всему острову на деле являлись ее вассалами, находились у нее на содержании или были ее младшими союзниками, а она получила в свое полное владение большую и местами высокопродуктивную территорию, покрывавшую около одной шестой острова. Первый решающий шаг от торговли к господству был сделан.

Вместе с тем компания оказалась плохо приспособлена для связанных с этим обязанностей. Она была торговой корпорацией, предприятием судовладельцев. Генерал-губернатор – ее наемный агент на Востоке – обладал по необходимости большой свободой в ведении военных действий, переговоров и управления, но эта деятельность была вторичной по отношению к торговле. Рядом с ним стоял второй по старшинству чиновник, именовавшийся генеральным директором по торговле. Другие европейские служащие компании, подчинявшиеся генерал-губернатору и генеральному директору, хотя часто они являлись фактическими директорами факторий, комендантами фортов или резидентами при дворе местных князей, все имели ранг торговцев, младших торговцев или клерков. Heeren XVII в целом не приветствовали территориальные приобретения, которые они считали, в лучшем случае, неизбежным злом, и не желали нести никаких расходов по их администрированию, за исключением чисто коммерческого управления.

Единственной областью Явы, напрямую управлявшейся голландскими чиновниками, была Ommelanden, территория, непосредственно окружавшая Батавию. Соображения безопасности и необходимость получать продукты питания делали необходимым управление этой территорией, а также самим городом как европейской колонией. Административные и полицейские функции выполнял окружной комиссар, Landdrost. Суды в Ommelanden руководствовались голландско-римским правом, измененным в 1642 году в соответствии со статутом Батавии, хотя с начала XVIII века они использовали также основные положения мусульманского и китайского права, применявшиеся в незначительных случаях, когда это не касалось европейцев. Налоги собирались по европейскому принципу. Европейцы платили прямые налоги деньгами и являлись главными плательщиками большинства косвенных налогов. Китайские иммигранты платили за право селиться и подушный налог, hoofdgeld. Яванцы в Ommelanden обычно не платили налоги деньгами, но подлежали трудовой повинности, в частности выполняли работы в порту. К 1700 году Батавия была довольно большим городом, где определенное внимание уделялось комфорту. В городе были широкие улицы и сеть каналов. В качестве тропической станции он представлял собой довольно приятное место для жизни, если не считать климата и малярии. Значительную часть его голландских обитателей составляли blijvers, постоянные жители, не имевшие намерения возвращаться в Европу. Город имел репутацию веселого и гостеприимного и был излюбленным местом посещения для корабельных компаний – «отличное место для попойки», согласно Вудсу Роджерсу, который побывал здесь во время своего кругосветного плавания и оставил неплохое описание города. Действительно, изготовление арака[37], похоже, являлось единственным заметным производством в условиях преобладания населения, занятого коммерцией. Население это было космополитичным и включало голландцев, португальцев, яванцев, других индонезийцев и китайцев. За пределами голландских кругов португальский по-прежнему оставался самым распространенным lingua franca. На 1700 год в Батавии и Ommelanden насчитывалось около 10 000 китайцев. Голландские власти уважали и поощряли их из-за традиционного трудолюбия и пристального внимания к бизнесу, чего нельзя сказать о яванцах, которые недолюбливали их и завидовали им в основном по тем же причинам. Расовая дискриминация по закону отсутствовала и почти не проявлялась на практике. Азиаты, в особенности китайцы, часто являлись членами College van Schepenen, назначаемой палаты чиновников и представителей буржуазии, игравшей роль муниципального совета. Смешанные браки были обычным делом, хотя компания не приветствовала желание азиатов и евроазиатов ехать в Нидерланды. Существовали жесткие религиозные ограничения для нехристиан. В Батавии и Ommelanden были запрещены любые религиозные практики, кроме практик голландской реформатской церкви, но служащие компании не прилагали больших усилий, чтобы это правило соблюдалось, и на практике, вопреки протестам священников, индусы, мусульмане и китайцы пользовались полной свободой совершать свои обряды прямо за городом. Компания не выполняла «цивилизационной миссии», а тем более религиозной. Ее служащих не трогало неуклонное распространение ислама, который давно заменил индуизм на всех островах архипелага, за исключением Бали, и продолжал решительно распространяться вглубь более крупных островов, вытесняя языческие культы. Священники, которых компания добросовестно отправляла в Батавию, ехали совершать богослужения для служащих компании, а не заниматься прозелитизмом.

За пределами Ommelanden компания несла намного меньше ответственности за своих неевропейских служащих. Своими владениями на Яве она управляла с помощью довольно слабой системы непрямого правления. Исполнение административных обязанностей было возложено на местных «регентов», в теории служащих компании, фактически мелких феодалов, таких же вассалов компании, какими были многие в Матараме. За их действиями надзирал голландский комиссар, land-commissaris, командовавший конной maréchaussées[38], набранной из балийцев и других неяванских поселенцев. Но обычно land-commissaris оставлял регентов в покое, пока они делали свою работу и не создавали проблем. Они правили как мелкие местные тираны, уверенные, что в случае сопротивления их власти компания их поддержит. Их главной обязанностью было собирать и сдавать продукцию. Дань под названием contingenten, которую раньше собирал султан Матарама, теперь платили компании обычно в форме фиксированного количества перца, индиго или хлопчатобумажной пряжи. Однако помимо этой дани, компания резервировала весь урожай определенных продуктов и требовала, чтобы регенты его отдавали. По закону такая принудительная сдача, leveringen, отличалась от contingenten и считалась коммерческим контрактом, и урожай, собранный для этого, оплачивался. Правда, на практике компания обычно фиксировала цены на таком низком уровне, что leveringen превращались в очередной вид дани. На счетах самой компании доходы от contingenten и leveringen смешивались между собой и с доходами от обычной торговли. Быстрый рост экспорта кофе с Явы в 1720-х и 1730-х годах был достигнут за счет безжалостного использования дани и системы принудительной сдачи урожая в районах Преангера. Регенты и land-commissaris, как и сама компания, наживались за счет производителей, забирая свою дань с пригодного для продажи товара по пути в Батавию. Согласно подсчетам, на протяжении XVIII века на каждый picul весом 126 фунтов, отправленный компанией в Европу, производитель должен был сдать от 240 до 270 фунтов, а оплату получал как за 14.

Принудительная сдача урожая была характерна не только для политики компании в ее собственных владениях, но и для договоров, которые компания заключала с независимыми князьями, до сих пор правившими большей частью Явы. Уже упоминавшаяся монополия на экспорт перца из Бантама может служить типичным примером таких договоров. При каждом крупном суде компания имела своих «резидентов» – якобы дипломатических представителей, – главная обязанность которых заключалась в том, чтобы настаивать на выполнении этих коммерческих установлений. Кроме того, они отправляли гражданское и уголовное правосудие в отношении служащих компании и других европейцев, проживавших в княжестве. Резиденты редко делали попытки вмешиваться в местное управление (если гражданские проблемы не угрожали интересам компании), как и в дела иностранцев неевропейского происхождения. Их задача заключалась в том, чтобы не допускать проявлений открытой враждебности в отношении компании со стороны князей, к которым они были приставлены, и следить, чтобы на склады компаний поступало оговоренное количество специй.

Heeren XVII соглашались с таким положением дел, хотя делали это неохотно и с подозрением. Их служащие на Востоке утверждали, что без политического контроля или как минимум без политического влияния прибыльная торговля невозможна. Они понимали, что такие советы не вполне бескорыстны, но не знали местных особенностей, чтобы их опровергнуть, и не имели реальной возможности противодействовать им. Они вели заведомо проигранную битву с местными политическими обстоятельствами и частными интересами своих собственных служащих. У них были основания для недовольства. В XVII веке и компания, и ее служащие, во всяком случае наиболее удачливые, преуспевали. К началу XVIII века ситуация изменилась. Служащие компании – те, кому везло, – преуспевали намного больше, а некоторые даже сколачивали огромные состояния, но компания преуспевала гораздо меньше. В действительности вся эта огромная корпорация, такая безжалостная, такая успешная с виду, теряла деньги.

В середине 1690-х годов общие расходы компании в целом начали превышать все поступления. Поначалу потери были не очевидны и многие годы не вызывали тревоги. Регулярные недостачи на счетах компании в Нидерландах начали замечать только в 1736 году. Компания имела огромные резервы. В первые десятилетия XVIII века она выплачивала очень высокие дивиденды, в некоторые годы они доходили до 40 процентов. Ни акционеры, ни обычная публика не имели никаких причин подозревать, что все плохо. Правда, состояние счетов всегда держалось в секрете, но, даже если бы их обнародовали, они не отразили бы истинного положения дел. Как коммерческое предприятие компания в начале XVIII века по своей организации оставалась на удивление старомодной и консервативной. Система ее бухгалтерского учета проигрывала по сравнению с системой английской компании и не выдерживала никакого сравнения с дотошной практикой их более мелкого датского конкурента. Обычные счета компании в Нидерландах были «факторинговыми» счетами, результатом сравнительно примитивных вычислений типа доходы-расходы, совершенно неподходящими для такого большого концерна. В них отсутствовал детальный учет огромных капитальных расходов на корабли, форты и фактории на Востоке. Фактически в них было отражено немногим больше, чем сравнение торговых расходов и того, что получала центральная нидерландская фактория. Они не отражали различий между разными факториями на Востоке, и потери в определенных местах многие годы не замечались, а убыточные фактории почти никогда не закрывались. Правда, в системе учета различались виды товаров, и ежегодно в Батавию отправляли основанные на этих rendementen приказы в отношении будущих рейсов. Однако, поскольку в начале XVIII века цены на восточные товары в Европе были высокими, а закупочные цены в Батавии благодаря системе принудительной сдачи урожая оставались низкими, нидерландская бухгалтерия предоставляла весьма оптимистичную оценку торговой прибыли. С учетом этой оценки регулярная выплата высоких дивидендов в те годы казалась совершенно оправданной.

Оценка была фальшивой. Не составлялось никакого балансового отчета, отражающего финансовую ситуацию компании в целом, хотя составить такой отчет было бы очень трудно из-за расстояний, разделявших разные фактории, и времени, которое потребовалось бы, чтобы собрать все бухгалтерские книги. Некоторые из директоров компании сознавали важность комплексной отчетности, и президент Heeren XVII в 1680-х годах Йоханнес Худде действительно разработал план составления балансового отчета, который предвосхитил многие практики современного научного ведения бухгалтерского учета. План Худде не был реализован. Если бы ему последовали, то выяснилось бы, что в Батавии скопился огромный дефицит. Директора покрывали этот дефицит ежегодными поставками, которые они обеспечивали частично за счет прибыли от своей торговли в Нидерландах, частично за счет займов и частично используя свои резервы.

Иногда в неуклонном разрушении реального финансового положения компании в XVIII веке обвиняли политику выплаты сверхщедрых дивидендов. Дивиденды действительно могли внести свой вклад, но определенно не играли решающей роли. Гораздо важнее был рост расходов на территориальное администрирование, на регулирование производства, на защиту и на частое – иногда неизбежное – вмешательство в местные войны. Кроме того, по мере роста административных расходов голландская торговля на территории Азии (так сильно отличавшаяся от «европейской» торговли) замедлялась, стагнировала, а в некоторых сферах даже приходила в упадок. Директора знали об этих проблемах, хотя и не в полном объеме, и обычно винили во всем своих нечестных служащих. Основания для этого были, поскольку территория их господства расширялась, а вместе с ней росли возможности для получения доходов нечестным путем не только с помощью частной торговли (она всегда имела место), не только с помощью контрабанды, но и путем прямых финансовых спекуляций или грабежа. Так, например, land-commissaris могли составить приличное состояние, продавая китайским иммигрантам лицензии на жительство. Интересы компании и интересы ее служащих все больше и больше расходились, и компания страдала. Однако имелись и более глубоко скрытые причины, о которых директора только смутно догадывались либо не догадывались вообще. Очевидной целью голландской администрации на Яве и в других местах было регулирование производства в интересах «европейской» торговли: снижение цен и ограничение производства тех продуктов, которые требовались для этой торговли, а также ликвидация местной торговли, которая могла составить конкуренцию компании. Результатом стало общее обнищание. Под властью голландцев яванцы все больше и больше превращались в расу земледельцев. Многие князья-торговцы, обнаружив, что их торговле препятствуют, занялись пиратством – занятием, которое не считалось бесчестным среди воинственных морских народов архипелага как тогда, так и сейчас. Обнищание и пиратство, вместе взятые, снизили для яванцев возможность покупать как европейские товары, так и – что более важно – изделия из хлопка, которые компания привозила из Индии. Процветающая голландская торговля на Коромандельском берегу, которая приносила такую хорошую прибыль в конце XVII века, в начале XVIII века быстро сжималась, отчасти из-за проблем яванского рынка, отчасти как результат войн Аурангзеба. И хотя голландская компания проявила инициативу, открыв торговлю в Бенгалии, ее бизнес там омрачила конкуренция со стороны ее главного соперника, английской компании и местных торговцев.

В начале XVIII века зловещая фраза onze competiteurs[39] все чаще и чаще появлялась в корреспонденции Heeren XVII, обычно в связи с товарами из Индии и Персии, но часто также в связи с Китаем. Странно, что компания, которая развивала выращивание кофе на Яве – где не было конкурентов – и выгодно продала огромное его количество в Европе, вместе с тем в течение нескольких решающих десятилетий не смогла оценить коммерческую значимость чая. Чай в конце XVII века начал путь, который уже прошли сахар, табак, какао и кофе. Из редкой новинки экзотического лекарства он превращался в Европе в продукт ежедневного пользования, по крайней мере для обеспеченных людей. Он был хорошо известным продуктом в Батавии, куда его в течение многих лет привозили из Южного Китая китайские джонки для проживавших там китайцев. В конце XVII века спрос на чай в Европе вырос, и компания сама начала закупать в Батавии какое-то количество этого чая для отправки в Амстердам, а взамен продавать китайским лодочникам индонезийские товары, в основном перец и олово. Однако власти Батавии не пытались отправлять в Китай корабли, очевидно, потому, что сомневались, как их там примут. Они не приветствовали попытки организовать прямую торговлю Китая с Голландией, поскольку боялись – и, несомненно, справедливо, – что пострадает их собственная торговля с китайцами на джонках. Предложения, что чай можно выращивать и на Яве, они игнорировали. Таким образом, когда ближе к концу XVII века впервые больше, чем за двести лет, дверь для торговли с Китаем слегка приоткрылась, голландцы оказались одними из последних среди тех, кто туда вошел.

Такое сознательное открытие, пусть даже узкой щелки, означало поразительный разворот в давным-давно устоявшейся китайской политике. Последние императоры династии Мин и их старшие чиновники отворачивались от любых контактов с иностранцами, за исключением тех, которые были готовы соответствовать традиционной системе. Торговля с европейцами или японцами считалась не только ненужной и неприятной, но и потенциально опасной, подрывающей правильный порядок. В общей системе изоляции лазеек было совсем мало. Тонкая струйка торговли, считавшейся приемлемой, шла через португальцев в Макао. Как мы уже видели, китайские суда торговали в Батавии, но гораздо больше в Маниле. Имелся также маршрут полутайных торговых сделок через остров Формозу[40]. Там голландцы с 1624 года имели свою базу – факторию Зеландия, а с 1642 года фактически управляли этим местом, насколько это было возможно. После падения династии Мин и ее замены в 1644 году победившими маньчжурами изоляция Китая на какое-то время стала даже еще более полной. В ходе всеобщих беспорядков сторонник династии Мин Чжэн Чэнгун (Коксинга) из провинции Фуцзянь занялся пиратством и стал настоящей грозой морей. В 1662 году он провозгласил себя независимым правителем Формозы и выгнал голландцев с острова. В ответ на грабительские набеги Коксинги маньчжуры в отчаянии отдали приказ покинуть все побережье Фуцзяня и провинции Гуандун. Португальцы в Макао (которые оказали незначительную поддержку последнему императору Мин) с большим трудом и затратами откупились от исполнения этого приказа, но их торговля сильно пострадала, и им строго-настрого запретили принимать в Макао корабли других европейцев. Голландская компания предложила военно-морскую помощь против Формозы в обмен на разрешение на торговлю, но предложение было отвергнуто.

Единственными, кто получил преимущества от этой запутанной ситуации, были англичане, и, как обычно, инициатива исходила не от директоров, а от местных агентов. Дакрес, будучи в 1670 году главным в Бантаме, добился от правителя Чжэн Цзина, сына и преемника Коксинги, лицензии на торговлю в Формозе, а позднее в городе Амой[41], островном порте, расположенном вблизи побережья Фуцзяня, который на тот момент контролировал правитель Чжэн. Правда, его протекция оказалась недолгой. В 1680 году армии маньчжурского императора Канси, чье блестящее долгое царствование, последовавшее за деструктивной фрондой, сравнивали с царствованием его современника Людовика XIV, взял Амой. В 1683 году его войска пересекли пролив и завоевали Формозу. Морское царство, основанное Коксингой, закончило свое существование. Однако политика маньчжуров оказалась гибкой и реалистичной. Никакой резни не случилось. Сын императора Чжэна поступил на службу к императору. Англичане избежали наказания, если не считать того, что в 1680 году в Амое у них отобрали часть товаров за связь с пиратами. К их торговле относились терпимо, либо поощряя ее, либо не обращая на нее внимания, и в 1684 году ее косвенным образом легализовали. В том году император Канси, уверенный в своей власти, провозгласил Китайское море и порты Южного Китая открытыми для иностранной торговли, естественно при соблюдении всех условий старой системы податей. Когда император таким способом приоткрыл дверь, англичане, можно сказать, уже стояли на пороге.

Императорский декрет практически ничего не изменил для европейцев. Торговле с ними китайцы уделяли сравнительно мало внимания, рассматривая ее как небольшой источник дохода. Непосредственная цель этого декрета состояла в том, чтобы, не поступившись собственным достоинством, установить ограниченный контакт с Японией, но не для того, конечно, чтобы пригласить японских торговцев в Китай – китайцы слишком подозрительно относились к этим вако[42], «гномам-разбойникам», чтобы это позволить, – а для того, чтобы отправить китайские суда в Японию. Япония производила медь, а цинский Китай использовал медь, чтобы чеканить монеты, и страдал от ее нехватки. В 1685 году флотилия джонок по личному приказу императора вышла из Амоя в Нагасаки, чтобы продать шелк и сахар и купить медь. Это положило начало новой процветающей китайскояпонской торговле, которая привела к снижению поставок шелка в Манилу и составила весьма успешную конкуренцию голландской торговле японской медью, нанеся ей чувствительный урон. Однако наряду с этим императорский декрет открыл новые возможности для европейской торговли. Особый интерес эти возможности представляли для английской компании. Не имевшие доступа в Японию и страдавшие (после изгнания из Бантама) от отсутствия удобной базы на архипелаге, англичане волею обстоятельств и благодаря проницательности некоторых своих агентов на Востоке начали прямую торговлю с Китаем, торговлю в основном одним-единственным товаром – чаем. Такой была ситуация, когда в 1685 году они отправили в Амой корабль с соответствующим названием – «Китайский купец», ставший предтечей большой флотилии.

Открытие моря в 1684 году вовсе не означало, что на Китайском побережье наступила всеобщая свобода коммерции. Свое сравнительно либеральное отношение к торговле Канси не вменял местным чиновникам. Пошлины были высокими, формальности обременительными, а разрешение на торговлю ни в коем случае не давалось автоматически. По прибытии в китайский порт почти каждый корабль становился участником сложных медлительных переговоров, завершить которые можно было только с помощью «подарков». Иногда корабль вместе с грузом задерживали. В 1689 году «Дефенс», отправленный из Мадраса в Кантон, чтобы забрать сахар для Персии, не смог вызволить свой груз с таможни, и его капитан попытался забрать его силой. В конце концов, чтобы избежать ареста, ему пришлось спешно бежать, бросив на берегу груз и шестерых членов команды. Короткий период существования в Англии двух Ост-Индских компаний в конце XVII века породил новые сложности и риски, но одновременно с этим резкий рост активности, поскольку они решительно конкурировали друг с другом за торговлю китайским чаем, шелком и фарфором. Старая компания была нацелена в основном на Амой, новая – на Кантон, куда в 1699 году прибыл ее первый «китайский» корабль «Маклесфилд». Суперкарго «Маклесфилда» арендовал дом в Кантоне – скромный предшественник роскошного хонга[43], расположенного у реки на улице Тринадцати факторий, которым владела «Объединенная» компания позднее, во второй половине века. «Объединенная компания» с самого начала настаивала, чтобы торговля чаем между Китаем и Англией была ее монополией, подтвержденной условиями хартии, и не оставляла возможностей другим английским кораблям. С 1690 по 1696 год в порты Китая прибыло 8 кораблей компании, с 1697-го по 1703-й их было 20.

Естественно, что англичане не долго оставались единственными игроками на этом поле. Согласно Нерчинскому договору 1689 года, была согласована регулярная торговля между Москвой и Пекином, которая фактически началась с 1690-х годов: в одну сторону шли меха, в другую – шелка. Но эта торговля шла по суше караванами и не конкурировала напрямую с бизнесом Ост-Индской компании. Более серьезной была конкуренция французов. Первым французским кораблем, совершившим прямой рейс, стала «Амфитрида», отправленная из Порт-Луи в 1698 году. Корабль принадлежал синдикату, главный член которого, выдающийся финансист Жан Журден, среди прочего занимался производством очков и их продажей за границу. Характерной особенностью Compagnie de Chine, как стала называться группа Жана Журдена, было стремление продавать этот люксовый товар в Китае, в отличие от не обладавшей таким живым воображением английской Ост-Индской компании, экспортировавшей шерсть. Интерес французов к Китаю оказался оригинальным и в других отношениях. Он был и коммерческим, и интеллектуальным. Французские иезуиты, которых Канси принимал в Пекине, чтобы обсудить с ними вопросы философии и математики, не всегда были заняты продвижением французских коммерческих интересов и в каком-то смысле даже конкурировали с ними. Compagnie de Chine наладила тесную связь с другим концерном, в котором Журден тоже имел свою долю, с компанией Ноэля Доникана Compagnie de la mer du Sud, также основанной в 1698 году с целью воспользоваться тесными и чрезвычайно дружескими отношениями между Францией и Испанией в торговле на тихоокеанском побережье Южной Америки. В начале XVIII века экспедиции в Китай шли по большей части мимо мыса Горн и по пути в Кантон заходили в порты Чили и Перу. Из Кантона они иногда возвращались в Британию, огибая мыс Доброй Надежды. Через два столетия после Магеллана кругосветные путешествия начинали казаться коммерчески привлекательными. Однако такие путешествия не могли совершаться регулярно. Они были слишком долгими (по 3–4 года) и слишком дорогими. Французской компании не хватало надежной финансовой поддержки, такой, которую мог оказать Банк Англии или «Висселбанк». У нее было недостаточно оборотного капитала, и ей приходилось занимать деньги под высокие проценты, а условия хартии обязывали ее выплачивать слишком щедрые дивиденды. В то же время французский рынок чая, в отличие от английского, который казался ненасытным, был весьма ограничен. В 1716 году компания получила сильный удар в виде эдикта, запрещавшего импорт во Францию иностранного шелка. В 1719-м ее вместе с другими поглотил гигантский консорциум. В то время коммерческие контакты французов с Китаем, несмотря на то что с 1702 года они поддерживались проживавшими там агентами и ими определенно нельзя пренебрегать, были неустойчивыми и прерывистыми. С 1698 по 1715 год английские Ост-Индские компании отправили в Китай 43 корабля, правда, не все выходили из Англии, некоторое количество стартовали из Мадраса. В то же самое время в Кантон были отправлены 23 французских корабля, из них 16 шли через Перу. С 1715 по 1720 год французы не совершили в Китай ни одного рейса.

Около 1715 года на Востоке стало появляться заметное количество представителей «Остендской компании». На самом деле, как мы видели, многие из них были англичанами, шотландцами, ирландцами или голландцами, торговавшими от имени Австрийских Нидерландов. В 1722 году они получили хартию от австрийского императора. «Остендская компания» с самого начала сосредоточила свои усилия на торговле с Китаем. Власти Кантона не обращали внимания на монополии, о которых заявляли более старые компании, они удостаивали, или не удостаивали, остендских агентов таким же отношением, как и всех прочих иностранцев. У англичан не было никаких рычагов, чтобы выдавить их из страны. Невозможно с какой-либо точностью оценить масштаб операций «Остендской компании», но, вероятно, он был ближе к масштабу действий англичан, чем французов. Большое количество чая, привозимого в Европу на кораблях Остендской компании, затем переправлялось контрабандой в Англию, чем объяснялось беспокойство английской Ост-Индской компании, хотя в 1726 году голландская Ост-Индская компания тоже жаловалась, что «остендеры» заваливают Европу чаем. Голландцы в то время сами подумывали вступить напрямую в эту торговлю. Когда в 1727 году австрийский император, которому активно выкручивали руки по дипломатическим каналам, был вынужден приостановить действие хартии «Остендской компании», именно голландцы выступили главными конкурентами англичан. В течение нескольких последних лет Heeren XVII сетовали на неудовлетворительное количество и высокую цену чая, присылаемого из Батавии. Кроме того, они жаловались на упаковку, утверждая, что во время плавания чай портится, поскольку он упакован в бамбуковые корзины, в отличие от чая, приходившего напрямую из Китая, который везли в освинцованных сундуках. В 1729 году они в конце концов решились и послали с острова Тексел в Кантон корабль «Коксхорн» с 300 000 флоринов в серебряных дукатах и реалах. Путешествие увенчалось успехом, и за ним последовали другие. За несколько лет количество чая, импортированного голландцами, превысило английский импорт, но желание экспортировать год за годом золотые слитки или пряности в количествах аналогичных тем, которые были на «Коксхорне», оказалось за пределами ресурсов компании. Это была старая проблема всех европейцев, торговавших на Востоке, и решение тоже имело сходные черты – попытки найти в других частях Азии товары, которые захотели бы купить китайцы. С 1734 года компания предпринимала решительные шаги по продаже в Китае индонезийских продуктов. Отправлявшиеся за границу суда заходили в Батавию, чтобы забрать приготовленный для них груз. Они шли в Кантон, где продавали груз и заполняли трюмы чаем, а потом возвращались прямиком в Нидерланды. Чтобы преодолеть возражения против прямой торговли, компания увеличила привилегированный тоннаж, выделенный для ее сотрудников на судах, шедших в Китай, а в 1740-х годах она отошла от своего давнего правила, разрешив на больших территориях «местную торговлю» для частных судов, чтобы расплатиться за чай. Она добилась существенных успехов, но не смогла удержать лидерство. Товарами, которые она пыталась продавать в Китае, были олово, перец и медь из Японии. Олово продавалось хорошо, но с медью все пошло плохо, поскольку китайцы могли получать ее дешевле напрямую из Японии. Что касается перца, то количество, которое мог поглотить даже такой огромный рынок, как Южный Китай, было ограниченным. Английская компания поступила лучше, продавая в Китай товары из Бенгалии – хлопок-сырец, хлопковую пряжу, а позднее, с 1729 года, вопреки императорскому запрету, опиум.

Европейская торговля в Китае в XVIII веке была высокоприбыльной, но имела скрытые цели, нарушавшие покой другой стороны. У европейцев торговля считалась очень важным и высокоуважаемым занятием. Мирная торговля между странами-метрополиями (с колониями все, конечно, было иначе) являлась для них нормальной и основополагающей чертой международных отношений. Отказ от такой торговли в мирное время сочли бы недружественным и даже возмутительным поведением. Условия и положения торговли, обязанности, которые следовало выполнять, и т. д. были предметом переговоров на высоком дипломатическом уровне. Для китайцев, по крайней мере для образованных китайцев, торговля, хотя и была необходимой и прибыльной, считалась занятием социально более низким, чем сельское хозяйство, труд ремесленника и тем более ученые занятия. Обычно у образованных чиновников она считалась чем-то недостойным внимания и должна была подчиняться моральным устоям государства и тщательно ограничиваться традициями и правилами установленного социального порядка. Для иностранцев торговля являлась не естественным правом, а особой привилегией. Традиционно единственным приемлемым отношением, единственным мыслимым отношением иностранного королевства и Поднебесной империи было отношение вассального подданства, и привилегия торговать на территории Китая предоставлялась иностранцам только эпизодически в ответ на выражение почтения и подношения. Отнести посещения европейских торговцев к категории визитов иностранных посольств, подносящих дары, было, очевидно, трудно, но все условности или их видимость тщательно соблюдались. Когда европейцы, которые, естественно, не понимали и не принимали этих условностей, жаловались на досадные ограничения или что-то похуже, им обычно говорили, что они приехали по собственному желанию, что империя не нуждается в их товарах и, если им что-то не нравится, они свободно могут уехать.

Когда власти Кантона и те, которые сидели в Пекине, задумывались о европейской торговле, перед ними неизменно вставала дилемма. Они не могли просто отмахнуться от нее. Аномальная позиция европейцев, их мощное оружие, их неуклюжее и часто необузданное поведение, вредоносная природа некоторых товаров, которые они привозили, – все это, вместе взятое, делало их объектом подозрений, потенциальной угрозой правильному порядку. Кроме того, начиная с 1720-х годов растущее беспокойство вызывала деятельность христианских миссионеров и рост числа христианских сект в Китае. Канси, как за сто лет до него Кублай-хан, относился к миссионерам терпимо и с уважением, и даже нанимал проживавших в Китае иезуитов для выполнения ряда деликатных миссий. Его преемник был менее толерантным и более подозрительным. Следует добавить, что другие христианские ордены вели себя не столь скрупулезно в почитании китайских обычаев. Для строгих традиционалистов любое учение, поощрявшее отход от обычаев, играло потенциально подрывную роль, и, хотя прозелитизм не имел прямой связи с торговлей, он провоцировал в среде ученых-чиновников ксенофобную реакцию в отношении европейцев в целом. С другой стороны, европейская торговля была источником поступления дохода в казну и прибылей в карманы многих людей в Кантоне. Вероятно, центральные власти никогда не знали реального масштаба этой торговли, но понимали, что, если ее запретить официально, она сможет найти тайные каналы, и единственным результатом станет потеря доходов. Таким образом, правительство шло по пути компромисса. Давая разрешение на продолжение торговли, оно пыталось со все возрастающим в течение XVIII века успехом изолировать самих торговцев. Их бизнес был с достаточной эффективностью ограничен Кантоном, а в нем – маленькой группой наиболее видных кантонских купцов, которые были назначены правительством и организованы в гильдию, или картелью – знаменитым Ко-Хонгом. Члены Ко-Хонга не только устанавливали цены, но и отвечали за выплату пошлин и в целом за хорошее поведение своих европейских контрагентов. В небольших количествах допускалось взаимное общение. Перемещения европейцев все больше и больше ограничивались якорной стоянкой Вампоа, где стояли их корабли, и полоской побережья, где были построены их фактории. Улица Тринадцати факторий превратилась в то, что один современный французский ученый метко назвал коммерческим лепрозорием. Здесь местные европейские агенты убивали время в течение долгих простоев между сезонами закупки чая. Они не могли, даже если хотели, учить язык и изучать культуру окружавшей их великой цивилизации. Китайцам запрещалось учить их. Поэтому они ссорились, сплетничали, играли в карты и слишком много пили или удалялись на межсезонье в более радушную (пусть и сонную) атмосферу португальского Макао.

Служащие компании всеми силами ненавидели Кантон, и им приходилось доплачивать, чтобы они там служили. Особенно тяжело приходилось голландцам, привыкшим на Яве использовать твердую власть для обеспечения интересов торговли. Они наверняка чувствовали разочарование, вынужденные вести бизнес в стране, где о власти не могло быть и речи, да и саму торговлю терпели с трудом. Англичане – самая многочисленная группа – обычно стояли во главе всех жалобщиков, но результат, если он вообще был, оказывался незначительным. Китайские власти были в равной степени глухи и к вежливым петициям, и к дипломатическому давлению, и к коммерческим и военно-морским угрозам. Но, несмотря ни на что, торговля процветала. Европа и особенно Англия должна была получать свой чай. На протяжении XVIII века объем грузов, отправляемых английской Ост-Индской компанией, вырос почти в 10 раз с 5000 тонн в среднем за год до более 40 000 тонн. Доля торговли с Китаем в этом тоннаже возросла с менее одной одиннадцатой до почти половины – удивительный коммерческий феномен связи люксового экзотического продукта с приобретенной общественной привычкой. В XVIII веке торговля Ост-Индской компании с Китаем велась без использования преимуществ господства, но являлась одним из факторов, и не последним по важности, определившим способы, которыми распространение господства стало использоваться в других частях света.