«Мы предпочитаем торговлю господству» – так в 1782 году храбрился Шелбурн перед лицом того, что большинство его современников считали настоящей катастрофой для империи. Сам по себе этот знаменитый лозунг не был оригинален, на самом деле он был практически общим местом. В теории почти все предпочитали торговлю господству. Идея получения коммерческой выгоды без политической ответственности имеет долгую историю. Великий Франсиско де Витория, основатель современного международного права, писавший в то время, когда большинство испанцев представляли себе заморское предприятие в грубых терминах завоевания, грабежа и дани, обязательного обращения в христианство и добычи драгоценных металлов за счет принудительного труда, заявил, что любая нация имеет право вести мирную торговлю с любой другой нацией. Он убеждал своих соотечественников везде, где можно, избегать завоевательных войн и вести мирную торговлю, как это делали португальцы на Востоке. Такая политика не только лучше соответствовала закону Господа и национальным законам, она была бы более эффективна в деле добровольного обращения в христианство и в долгосрочной перспективе оказалась бы более выгодной. Доктрина Витории заняла свое место среди ортодоксальных европейских конвенций в области международных отношений. Европейские правительства, хотя на практике они постоянно отступали от нее, обычно уважали ее в теории или по меньшей мере поддерживали ее на словах.

Витория был дезинформирован в отношении того, что португальцы в действительности делали на Востоке. Они вели торговлю с применением силы. Примерно через три поколения директора голландской Ост-Индской компании неоднократно предупреждали своих служащих, что они должны избегать ошибок, совершенных португальцами, а именно – воздерживаться от приобретения территории и ограничиваться торговлей. Тем не менее позднее английская компания точно так же убеждала своих людей не брать пример с голландцев и заниматься только торговлей. Ни одно из этих увещеваний не имело большого успеха, и результат всегда зависел не от доктрины, а от обстоятельств. В некоторых местах торговля долгие годы велась без использования преимуществ, которые дает господство. В Китае, например, за исключением португальского Макао, европейцы торговали на китайской земле, на китайских условиях и под контролем китайцев. Общение с китайским чиновничеством часто вызывало раздражение; разрешенные объемы и ассортимент товаров были сильно ограничены; капитаны и суперкарго подвергались унижениям; за каждым их движением следили; они постоянно чувствовали себя «зажатыми». Но Китай XVIII века был слишком большой, слишком могущественной и слишком хорошо организованной державой, чтобы европейцы могли помышлять о применении силы и тем более о приобретении территории. Китайские власти по меньшей мере поддерживали порядок и предоставляли защиту от откровенного воровства и нападения, а прибыли, даже в условиях небольших объемов регулируемой торговли, были достаточными, чтобы европейские торговцы более ста лет мирились с этой неудовлетворительной ситуацией. В Западной Африке европейцы, хотя и в совсем других обстоятельствах, вели торговлю как чужаки на условиях, которые ставили им хозяева. Размытая и хаотичная фрагментация власти на побережье Гвинеи сделала бы территориальное господство чрезвычайно сложным и малопривлекательным, но оно в любом случае не являлось необходимостью. На побережье длиной в несколько тысяч миль всем хватало места, чтобы торговать без особых конфликтов. Прибрежные правители хотели получать европейские товары – текстиль, огнестрельное оружие, кастрюли и сковородки – и могли предложить рабов на продажу. Они благоволили к торговцам и предоставляли для торговли благоприятные условия. Но каждый старался, насколько возможно, монополизировать торговлю на территории своего племени. Удивительно, что такой унизительный варварский способ торговли смог сформировать основу для взаимовыгодного и даже дружеского общения между белыми торговцами и черными правителями. Но случилось именно так, причем на долгие годы. Большая часть европейцев – португальцы в Анголе составляли исключение – не утруждали себя попытками получить какую-то территорию или управлять ею за пределами ближайших окрестностей их барракунов[93]. Аналогично в Индии поначалу английские, голландские и французские компании в течение многих лет успешно вели торговлю без серьезных попыток приобрести территорию. В крупных государствах в таком приобретении не было необходимости, и их правители не потерпели бы этого. Даже среди более мелких и менее стабильных княжеств в центре и на юге слегка укрепленные фактории с предоставленными им скромными участками прилегающей земли считались вполне адекватной защитой от местных беспорядков и грабежа. Только в 1740-х годах упадок империи Моголов и взаимное недоверие между отдельными группами европейцев привели к возникновению конкурентной борьбы за политическое влияние и территориальное господство. Но даже тогда директоры в метрополиях старались по возможности ограничить территориальные приобретения.

Однако в мире существовало много мест, где мирная торговля без установления определенной степени господства оказалась невозможной или неприбыльной с самого начала. Она была невозможна в пустынных регионах, где желаемый товар удалось бы произвести и начать продажу только при условии колонизации и часто с использованием импортируемых рабов. Она была невозможна там, где местные правители отказывались пускать торговцев, где они не могли или не хотели защищать их от пиратства, разбоя и злоупотреблений местных чиновников или во время европейских войн – от нападений других европейцев. Она была невыгодна в местах, где производилось лишь малое количество дорогостоящих товаров – например, специй, – имевших ограниченный рынок сбыта. В таких условиях даже незначительная конкуренция могла разрушить рынок, и только монополия с исключением других европейцев могла гарантировать приемлемые прибыли. Поэтому там, где могли, европейцы приобретали территориальные плацдармы, строили поселения, получая землю в дар или завоевывая ее, и использовали территориальное господство для содействия, защиты и расширения своей торговли.

В конце XVIII века европейским государственным деятелям и директорам торговых корпораций в попытке сформулировать свою имперскую политику в Азии и Африке приходилось не просто выбирать между торговлей и господством. Поскольку они были очень тесно связаны, вопрос скорее стоял о том, сколько и какого господства необходимо для поддержания и защиты конкретного вида торговли. Ряд факторов, не связанных напрямую с защитой торговли, усложнял выбор. В некоторых случаях господство само по себе могло стать источником дохода. Так, голландская компания использовала свою политическую власть на Яве и Молуккских островах, чтобы получать товары для отправки в Европу бесплатно или по искусственно заниженным ценам. Доход от Бенгалии в хорошие годы давал английской компании излишек над стоимостью управления. Компания считала этот излишек торговым капиталом и использовала его для покупки товаров, отправлявшихся в Европу, связывая торговлю и господство еще крепче. За эту более или менее прикрытую дань, конечно, приходилось платить, и ценой была война. Поддержание и расширение господства часто подразумевало войну либо против других европейцев, либо против местных правителей. Войны прерывали торговлю и могли быстро превратить излишек в дефицит. Нахождение баланса преимуществ и недостатков какого-то конкретного приобретения выходило далеко за пределы возможности людей той эпохи заранее определить его. Еще одной сложной проблемой были раз за разом возникавшие различия во взглядах между директорами торговых компаний, находившимися в Европе, и их служащими за рубежом. На местах люди острее сознавали слабые места своей защиты, чем их работодатели, и обычно с большей готовностью следовали агрессивной политике. Солдаты всегда держали в уме возможность грабежа, и слово «добыча» стало одним из первых английских слов, вошедших в обиход в Индостане. В целом служащие компании, несмотря на то что их основным делом являлась торговля, имели корыстный интерес в господстве, и в Индии больше, чем где бы то ни было. Именно политическая власть компании позволяла ее служащим, по крайней мере некоторым из них, сколотить состояния на частной торговле в привилегированных условиях за счет предоставления займов и манипуляций с извлечением личной выгоды из государственных доходов или государственных контрактов. Директоры компании осуждали такие действия, и в конце концов под давлением правительства были приняты эффективные меры по их прекращению. Однако ни о компании, ни о британском правительстве, ни о каком-то другом европейском правительстве, имевшем интересы на Востоке, нельзя сказать, что оно на практике серьезно противилось использованию господства. Все они крепко держались за свои территории и, когда могли, приобретали больше, но при условии, что этого требовали торговые или стратегические соображения. Девиз «Торговля и неформальный контроль, если возможно; торговля и власть, если необходимо» можно приписать меркантилистам конца XVIII века с таким же успехом, как сторонникам торговой экспансии спустя сто лет.

В Америке аналогичные проблемы возникали, так сказать, в обратном порядке. Почти все европейские колонии Нового Света появились в результате господства за счет либо подчинения коренных народов, либо того, что эти колонии находились в безлюдных местах. И поселения, и завоевания питались, естественно, надеждой, что за ними последует торговля, но господство было первично, и правительства метрополий утвердили свою власть с самого начала. Для государственных деятелей Европы вопрос стоял не о том, как лучше защитить существующую торговлю за счет обретения господства в разумных пределах, а о том, как использовать существующее господство для стимулирования желаемых видов торговли. И снова все усложняли соображения о том, что господство само по себе может быть источником прибыли. Испанское и португальское правительства с самого начала собирали себе в доход со своих американских владений – часто в ущерб торговле – прямой налог, который тратили в Европе. Ни англичанам, ни французам, ни голландцам никогда не удавалось это сделать, да они всерьез и не пытались. Но использовали свою политическую власть, которую осуществляли посредством фискального давления или по прямому приказу, чтобы ограничить колониальную торговлю каналами, прибыльными для них самих или для их подданных в метрополии. Разнообразные системы, созданные для этой цели, работали вполне приемлемо, и многие частные лица с обеих сторон Атлантики разбогатели на колониальной торговле, а правительства получили достаточно существенный непрямой доход за счет таможенных пошлин. До последней четверти XVIII века право правительств метрополий регулировать колониальную торговлю никогда всерьез не оспаривалось, и лишь немногие avant-garde[94] экономисты сомневались в экономических преимуществах такого регулирования.

Таким образом, когда тринадцати британским колониям в Северной Америке удалось своими силами (хотя и не без помощи) освободиться от контроля метрополии, британские государственные мужи оказались перед лицом новой пугающей ситуации и, не имея ни опыта, ни прецедента, не знали, что делать. На практике выбор между торговлей и господством не стоял. Господство было потеряно, а вместе с ним и в определенной степени «лицо». Кроме того, утрачен был важный элемент морского могущества. Успешный торговый флот Соединенных Штатов перестал быть британским и в какой-нибудь будущей войне мог даже способствовать усилению противника. Теперь британское правительство терзала тревога относительно «питомников моряков», южного китобойного промысла, тихоокеанской торговли мехом и (что намного важнее) рыболовства в районе Ньюфаундленда. Теперь оно было полно решимости – вопреки Шелбурну – изгнать оттуда американские суда (но не прекратить американские поставки). Но действительно ли все это подразумевало, как считали многие, что британская торговля с Соединенными Штатами должна прекратиться или серьезно сократиться? Шелбурн в своей эксцентричной, но прозорливой манере настаивал, что это не так, что американцы, вопреки тому, что во многих областях являются грозными конкурентами, в то же время вынужденно останутся торговыми партнерами. Дальнейшие события подтвердили его правоту. Соединенные Штаты после долгих споров создали федеральное правительство, которое, несмотря на свою неотесанность и педантичную твердость, оказалось эффективным в деле поддержания порядка. Обладая коммерческим мышлением, оно защищало законный бизнес и получало основную часть дохода от импортных пошлин. Соединенные Штаты очень сильно зависели от торговли с Великобританией. Ни одна другая страна Европы не могла ни обеспечить поставки промышленных товаров, в которых нуждались американцы, по конкурентным ценам, ни покупать сырье, которое производили, в достаточных количествах. Эта зависимость росла по мере того, как росло и перемещалось на запад население, а поселения первопроходцев на севере и хлопковые плантации на юге абсорбировали энергию, которая иначе могла бы быть использована для создания промышленности на восточном побережье. Короче говоря, Соединенные Штаты представляли собой пример (в течение нескольких лет единственный) страны за пределами Европы, в которой европейские купцы – особенно английские – могли торговать широко, свободно и прибыльно без того, чтобы какое-то европейское правительство или лицензированная корпорация брало на себя ответственность за администрирование их деятельности и их защиту.

То, что было справедливо для Северной Америки, не обязательно было справедливо для остального мира. Мнение Шелбурна могло не восприниматься как универсальный принцип. Правда, некоторые англичане уже надеялись, что какие-то части Латинской Америки пойдут по пути тринадцати колоний и предоставят более широкие возможности для торговли без господства, но большая часть полагала, что торговать было бы лучше под властью британцев. Немногие ответственные люди разделяли уверенность Шелбурна в будущем американской торговли в целом. Еще меньше было тех, кто вслед за ним пришел к выводу, что колонии-поселения в силу своей природы рано или поздно должны потребовать независимости и что не стоит тратить ни времени, ни усилий на создание новых. Едва ли ктонибудь считал, что существующие колонии следует покидать добровольно. Напротив, британская колониальная администрация, усвоив уроки американской независимости, приходила к выводу, что подобные движения в других британских колониях следует купировать, укрепляя колониальное правительство и делая его более эффективным, менее коррумпированным и более приемлемым для респектабельных местных слоев. Французские, голландские и испанские управленцы, испытывавшие смешанное чувство естественного злорадства с дурным предчувствием, по-прежнему были решительно настроены подавить любое восстание в своем колониальном заказнике.

В целом никакого «отвращения к колонизации» не было. Британские планы по освоению Новой Шотландии и Верхней Канады двигались вперед. Задержка и нерешительность в отношении Нового Южного Уэльса проистекала больше от отсутствия добровольных поселенцев и от испуга по поводу стоимости поселения, чем от сомнений в желательности его освоения. Сьерра-Леоне должна была стать колонией, а также пристанищем для освобожденных рабов. Испанцы продолжали попытки создавать города и селить людей в Калифорнии и на берегу Мексиканского залива в Техасе, Луизиане и Флориде. Как и у Вест-Индии, у них была репутация мест, где можно сколотить состояние, поскольку хлопок как их ожидаемый продукт все более и более успешно конкурировал с сахаром. Вместе с тем Вест-Индия, возможно, могла стать стратегически важной, в случае если бы в Испанской Америке началось восстание. В конце XVIII века едва ли не каждый государственый деятель, заинтересованный в колониях, по-прежнему желал, выражаясь словами Георга III, «иметь в Вест-Индии как можно больше владений».

В целом политика не демонстрировала тенденции уйти из противоречивой Америки ради более многообещающего и, возможно, менее проблемного развития коммерции на Востоке, хотя при определенных обстоятельствах такого поворота можно было ожидать. За последние три десятилетия XVIII века и первые два XIX века много писали о «повороте на Восток» в имперской политике Британии. Действительно, в этот период многие британские государственные деятели, служащие компаний и независимые торговцы занимались настойчивыми поисками удобных торговых плацдармов в мелких морях между Индией и Китаем. Сама Индия, где за последнее время были нажиты огромные состояния, привлекала беспокойное внимание публики, особенно в 1784–1785 годах. Правительство возлагало большие надежды на расширение торговли с Китаем. Но если в этот период и в самом деле имел место «поворот на Восток», он оказался не слишком эффективным и определенно происходил не за счет снижения интереса к Америке. Об этом говорят официальные цифры объема британской экспортной торговли. С 1772 по 1798 год британский экспорт в Азию удвоился, но то же самое произошло и с экспортом в Северную Америку, в то время как экспорт в Вест-Индию вырос почти в четыре раза. В конце 1812 года экспорт в Индию составлял меньше половины от экспорта в одну только Ямайку. Примерно четыре пятых британских заморских инвестиций составляли инвестиции в Вест-Индию. После 1783 года Америка, как и до того, имела для британской заморской торговли неизмеримо большую важность, чем вся Азия. Только в XIX веке, когда создание доминиона в Индии практически завершилось, пропорциональная доля Азии существенно увеличилась.

Ни в одной из колониальных империй не наблюдалось тенденции к ослаблению контроля метрополии над колониальной торговлей. Правда, были изменения в способах осуществления этого контроля. Испанское правительство после американской Войны за независимость пошло дальше в направлении, заданном Декретом о свободной торговле 1778 года. Ограничения на торговлю между колониями были в значительной степени сняты, если не считать торговлю хлопком, в котором нуждалась Испания, вином, которое Испания поставляла, и серебром в слитках. Пошлины на всю колониальную торговлю были еще больше снижены. В 1789 году в Новой Испании прекратили свое существование flotas, Новая Испания и Венесуэла присоединились к территориям, на которые распространялось действие декрета о свободной торговле. Таким образом, торговля со всеми Индиями стала открыта для всей Испании, и привилегии Севильи и Кадиса были ликвидированы. В 1790 году закрылась La Casa de Contratación[95], так долго сидевшее на шее испанской торговли. С 1778 по 1790 год испанская колониальная торговля выросла как минимум в четыре раза. Рост продолжился, и доходы от таможенных сборов увеличивались до 1796 года. Современники приписывали этот рост влиянию нового законодательства на «освобождение» торговли. Вместе с тем не наблюдалось никакого дальнейшего движения в сторону предоставления концессий для иностранного судоходства. «Свободная торговля» по-прежнему означало разрешенную торговлю, а разрешенной торговлей считалась только испанская.

В Англии по-прежнему правил меркантилизм. Переговоры с Соединенными Штатами и последующие акты и королевские указы в совете немного изменили работу системы мореплавания, сделав некоторые уступки американцам с учетом их особого положения. После 1783 года американским кораблям предоставили полное право вести торговлю между Великобританией и Соединенными Штатами. Американские товары (но не американские корабли) были допущены на острова Британской Вест-Индии. Конечно, существовали пути обхода этого ограничения, и британские власти, как и испанские, были не способны изгнать контрабандистов со своих колониальных территорий, если у тех имелись товары, которые хотели покупать колонисты. Но в общем цель была ясна: исключить американские корабли из системы перевозок межу Британией и ее колониями. В частности, Акт о мореплавании 1786 года имел цель поддержать британское кораблестроение и еще строже ограничить британскую колониальную торговлю использованием британских кораблей, одновременно ужесточив определения «британский корабль» и «британская регистрация».

Было упомянуто использование как британцами, так и французами свободных колониальных портов как каналов торговли с колониями других стран. Кроме того, были сделаны специальные уступки для приоритетных отраслей, таких как китобойный промысел. Шла постепенная ликвидация привилегий компаний, торговавших на Востоке на основании хартий, вплоть до отмены в 1813 году монополии Ост-Индской компании на торговлю с Индией. Эти изменения, безусловно, тоже вносили свой вклад в «освобождение» торговли, но были направлены на улучшение и развитие в рамках существующей системы, а не на ликвидацию самой системы. Ни одно из законодательных изменений в структуре колониальной торговли того периода не противоречило базовому предположению, что заморские империи являются крупным источниками прибыли, что прибыль от них лучше всего может обеспечить система планируемой национальной монополии и что в большинстве случаев эффективная монополия требует поддержания политического господства.

Нельзя сказать, что имперские правительства конца XVIII века все забыли и ничему не научились, ничего подобного. Под общей видимостью продолжения тех же форм торговли и господства в поведении крупных европейских колониальных империй можно было разглядеть кое-какие изменения курса или скорее изменения акцентов: социальных, административных, экономических. Из всех этих изменений в самом широком смысле наиболее существенными для будущего можно считать три тенденции. Первая – в рамках общей структуры имперской торговли к концентрации внимания на экспорте промышленных товаров метрополии, а также отношение к метрополису не как к пакгаузу или перевалочному пункту, а скорее как к специализированной мастерской. Вторая – это растущая озабоченность административными стандартами и повышенный интерес к рациональному и упорядоченному администрированию как таковому, основанному на общепринятых принципах. Третья – растущее понимание социальной ответственности и усиливающаяся тенденция оценивать колониальную политику в терминах ее вероятного влияния на обитателей колоний как поселенцев, так и коренных жителей. На всех трех тенденциях сказался опыт североамериканской независимости, но ни одна не была ее порождением. Все три до определенной степени присутствовали в колониальных империях, но все три – особенно первая – ярче всего проявили себя в самой большой и агрессивной империи – Британской.

С самого начала европейские колонии и заморские торговые станции ценились за то, что они поставляли, а не за то, что они потребляли. Цель создания плантационной колонии заключалась для инвесторов в том, чтобы обеспечить поставки товаров, которые не могла произвести Европа, для правительств – чтобы обеспечить гарантированные резервы стратегических материалов – «военно-морские запасы». Так, британские плантации в Америке производили сахар, табак, красители, отсутствовавшие в Северной Европе, а также не являвшиеся экзотикой древесину, деготь и коноплю, которые в мирное время невыгодно было возить через Атлантику, но которые были жизненно необходимы Англии во время войны, когда мог оказаться затруднен доступ к древесине и дегтю с Балтики, а фламандская конопля и вовсе стала бы недоступна. Аналогично торговые станции и растущие территориальные анклавы в Индии обеспечивали поставки экзотических растительных продуктов, таких как перец и индиго, и стратегически значимых товаров, как селитра, а также, что еще более важно, хлопковых тканей. Фактория в Кантоне – еще не колония, а плацдарм, который соглашались терпеть местные власти, – поставляла чай и фарфор. Все эти товары, за исключением стратегических материалов, в Англии ценились вдвойне, поскольку существенная их часть (некоторые после дальнейшей обработки, как, например, сахар) могли перепродаваться в страны континентальной Европы. Другие европейцы: испанцы, французы, голландцы, которые имели доступ к колониальным территориям, – действовали примерно так же, хотя в несколько меньшем масштабе и с несколько другим списком товаров, включая какао, кошениль, специи и кофе.

Удивительной особенностью торговли в части колониального импорта в Европу был сравнительно высокий процент промышленных товаров. Индийский хлопок и китайский фарфор являлись, конечно, готовой продукцией, которая была дешевле и лучше, чем любая аналогичная продукция, произведенная в Европе. Сахар, индиго, кофе, табак – все должно было пройти процесс обработки на месте произрастания. В случае сахара это был сложный процесс с важными побочными продуктами. Франция и Португалия (но не Англия) всегда импортировали из своих колоний очищенный сахар. Стоимость и сложности импорта древесины из Северной Америки в Англию уже упоминались, но английские судовладельцы могли купить и покупали корабли, сделанные в Америке. Как источник сырья для европейской экспортной промышленности в этот период колониальные территории не играли существенной роли: красители, небольшое количество хлопка-сырца, немного чугуна, немного древесины и бобрового меха для изготовления шапок – «несущественная торговля» – и это все. К тому времени самой главной отраслью английской промышленности, работавшей на экспорт, являлось производство шерстяных тканей. Второй и сильно отстающей от первой, вероятно, являлось производство железа и металлических изделий. Англия производила большую часть своего чугуна, но высококачественное брусковое железо для изготовления посуды она импортировала в основном из Швеции. Английская промышленность по производству шерсти была замечательна тем, что не зависела от импортного сырья. Она импортировала кое-какие красители, но почти все остальное, включая почти всю используемую шерсть, было произведено в Англии – почти идеал для меркантилистов. В начале века она экспортировала около трети своей продукции, а к 1740 году – около половины.

В целом в первой половине XVIII века ценность заморских владений как рынков для европейского экспорта была менее очевидна, чем их ценность в качестве источников экзотических товаров. На Востоке удавалось продать лишь немногие европейские товары. Ост-Индская компания добросовестно экспортировала шерстяные ткани, но рынок сбыта для них нашелся только в Персии, да и то со скрипом. Помимо серебряных денег и слитков, которые сами по себе являлись в значительной степени испанским товаром, англичане ничего не могли предложить Индии, кроме своих административных и коммерческих услуг. То же самое и с голландцами на Яве. Китаю не нужны были ни товары, ни услуги. В 1793 году ни на императора Цяньлуна, ни на его окружение не произвела никакого впечатления тщательно продуманная демонстрация товаров, привезенных лордом Макартни. Китайский чай приходилось покупать если не за серебро, то за хлопок и опиум из Индии. Европейцы получали прибыль и платили за то, что импортировали в Европу, не за счет продажи европейских товаров, а за счет своего участия внутри азиатской торговли. В Америке ситуация была совсем иной. Там на пути распространения европейских товаров не стояла развитая производственная традиция. Английские экономисты часто выражали уверенную надежду, что американские индейцы со временем присоединятся к цивилизации и научатся носить тонкое сукно и шелк. Эта надежда обернулась разочарованием. Даже у более оседлого и намного более многочисленного индейского населения Испанской Америки была низкая покупательная способность. С другой стороны, европейское население во всех обитаемых частях Америки в течение XVIII века уверенно и быстро росло, и вместе с ним рос спрос на импортируемые товары. Испанцы, французы и англичане продавали в Испанской Америке самые разные товары, но больше всего текстиль. Французы действовали через испанских агентов, а англичане – через Компанию Южных морей и контрабандистов. Острова Вест-Индии с их монокультурной специализацией импортировали почти все: рабов, большую часть продуктов питания, инструменты (в основном примитивные тесаки и мотыги), оборудование для мельниц, бочки, или, лучше сказать, корзины, скрепленные обручами, бочарную клепку, нужную в огромных количествах для перевозки сахара, и все виды одежды. Последнее подразумевало большое разнообразие: легкие шерстяные изделия, ситцы, муслиновые платья для жен плантаторов и очень много грубого хлопка и хлопково-льняной ткани, которая обычно шла на одежду для рабов. Британские торговцы практически всем обеспечивали Британские острова, французские торговцы – Французские острова, хотя многие ткани являлись не британскими или французскими, а индийскими. Что касается британских колоний в Северной Америке, то они представляли собой быстро растущий рынок для всего: для незатейливого скобяного товара, инструментов и оружия, для простых прочных тканей и для различных предметов роскоши, включая такие восточные товары, как чай.

Все эти товары прекрасно могла поставлять Британия, но рынок, хотя и дорогой, был непростым. Американцам хронически не хватало денег, и с учетом неблагоприятных для них условий торговли у них возникали трудности в оплате покупок. Они могли справиться с этим, только развивая собственную торговлю продовольствием и древесиной с островами Вест-Индии, в которой они успешно конкурировали с английскими поставками. Другим вариантом до некоторой степени было производство пусть грубых, но своих промышленных товаров. В Англии ткани производились в основном с использованием надомной организации труда. Капиталист-суконщик поставлял сырье, а ткачи и их жены у себя дома изготавливали ткани на собственных ручных станках. Даже многие виды производства изделий из металла в совсем небольшом масштабе тоже имели надомный или полунадомный характер. Производственные процессы были простыми, и их вполне можно было воспроизвести в Америке. Временами правительство пыталось препятствовать этой тенденции законодательным путем. Принятый в 1750 году Закон о железе стал попыткой остановить производство кованого железа в колониях и с помощью вознаграждений стимулировать производство и экспорт в Англию железных болванок и прутка. Закон имел лишь скромный эффект. Что касается тканей, то правительство едва ли могло надеяться контролировать деятельность надомных прядильщиков и ткачей в колониях. Это касалось и шерсти, и хлопка. У британских производителей были причины для беспокойства и опасений. В последней четверти XVIII века британский экспорт, преимущественно промышленный, демонстрировал заметное снижение. Объем экспорта изделий из шерстяных тканей упал по сравнению с концом 1750-х годов, экспорт хлопка замедлился, а экспорт железных изделий резко упал в конце 1760-х. Эти цифры отражали, по крайней мере отчасти, ненадежность американского рынка. Правда, в целом непостоянство заморских рынков имело и позитивный аспект. Резкие взрывы спроса, тяжелым и внезапным бременем ложившиеся на всю систему производства, стимулировали технологическое развитие. Однако в период войны за независимость этот процесс зашел не слишком далеко. К концу войны лишь немногие британские производители разделяли уверенность таких политиков, как Шелбурн и Питт, в общем конкурентном превосходстве британского экспорта. Торговцы – все еще более богатый, влиятельный и уважаемый класс, чем промышленники, – уверенно и агрессивно искали заморские рынки, тогда как производители придерживались скорее оборонительной политики и по-прежнему были больше заинтересованы в поддержании и соответствующей защите рынка у себя дома. Великобритания с ее широко разбросанными заморскими владениями и большим торговым флотом уже играла роль крупного коммерческого агентства, осуществлявшего взаимообмен между расположенными на больших расстояниях частями света, между производителями промышленных товаров и поставщиками сырья. В меньшей степени то же самое было справедливо для Голландии, Франции, Португалии и Испании. Ни одна европейская страна еще не могла назваться централизованным промышленными агентством, ввозящим отовсюду сырье и отправляющим повсюду промышленные товары. На протяжении следующих двух-трех десятилетий таким агентством стала Великобритания, и только Великобритания. Ее сеть сбыта, ее механизмы формирования капитала, ее интуиция, способная предчувствовать прибыль, уже существовали, и технологическим изменениям, пусть и в ограниченном числе отраслей, предстояло обеспечить необходимую производительность.

Британская промышленная революция конца XVIII века в основном являлась революцией в двух отраслях: в производстве железа и в производстве хлопка. Из этих двух хлопок в его влиянии на торговлю с заморскими территориями, безусловно, являлся более важным. На протяжении всей истории Европы хлопок всегда ассоциировался с колониальной империей. Все коммерчески значимые разновидности хлопка (существует четыре культивируемых вида gossypium[96], два родом из Старого Света и два из Нового Света) являются тропическими или субтропическими растениями, ни одно из которых не растет в Европе, а хлопковые ткани, сделанные в Европе, часто – в Англии почти всегда – лучше всего продавались за морем. Впервые европейцы обнаружили ткани из хлопка в Азии и в Центральной Америке. По-настоящему его достоинства в качестве материала для легкой одежды и как заменителя льна при изготовлении белья оценили в конце XVII века, когда торговые компании начали привозить достаточно большое количество хлопка с Востока. В некоторых странах, в частности во Франции, в Испании и в Англии, импорт хлопка вызвал недовольство сложившихся текстильных производств. Так, в Англии шерсть составляла часть национального достояния, и те, кто имел свои интересы в этом производстве, были разбросаны по всей стране и обладали серьезным политическим влиянием. Когда ситуация достигла критической точки, у Ост-Индской компании возникли проблемы в парламенте. За этим последовало принятие Ситцевых актов: первый, от 1700 года, запретил импорт, второй, от 1721-го, – использование изделий из окрашенного индийского хлопка. Однако эти законы были не такими суровыми, как могло показаться. Из-под запрета исключили муслины и, помимо широко распространенной контрабанды, термин «муслин» можно было использовать достаточно широко. Ни один из законов не запрещал производить изделия из хлопка в Англии или импортировать изделия белого цвета. В результате для торговых компаний эти законы не создали серьезного неудобства и в то же время произвели незапланированный эффект в виде защиты маленького, но растущего хлопкового производства в Англии. Поначалу процесс ограничивался набивкой цветного рисунка на белый ситец, привезенный из Индии, и производством фланели с использованием льняной нити в качестве основы, поскольку английские прядильщики не могли сделать достаточно прочную тонкую нить для этой цели из того хлопка-сырца, который был им доступен в то время. Значительная часть набивных тканей и большая часть фланели, как и множество индийских материалов, привезенных торговыми компаниями, экспортировались на станции торговли рабами в Западной Африке и в Вест-Индию. Но не только благодаря особенностям климата хлопковые производства возникали сначала вблизи основных портов работорговли и колониальной торговли в Бристоле, Глазго, Ливерпуле и в последнем и самом большом из них – в Ланкашире.

Промышленность росла медленно, урывками, и только постепенно увеличивалось мастерство, масштаб и разнообразие производителей. В 1775 году импорт хлопка-сырца в Англию все еще составлял меньше 5 000 000 фунтов. Часть по-прежнему поступала из Леванта, остальное – из Вест-Индии, не столько с Британских островов, сколько с Французских через свободные порты. Какая-то часть даже реэкспортировалась во Францию, где производители только что убедили Тюрго разрешить им покупать его. Во время американской Войны за независимость произошел рывок: в 1782 году импорт хлопка-сырца составил 12 000 000 фунтов. Отчасти это произошло из-за перебоев с поставками штучного товара из Индии, но в еще большей степени – благодаря техническим инновациям. Хлопковое производство всегда страдало от несбалансированности прядильной и ткацкой отраслей, поскольку ручная прялка работала намного медленнее, чем ручной ткацкий станок, особенно после внедрения «летучего челнока», который был изобретен в 1730-х годах, но широкое распространение получил только в 1760-х. В результате наблюдалась постоянная нехватка пряжи, и это сдерживало рост промышленности в целом, несмотря на устойчивый рост спроса на ее продукцию. Ост-Индская компания могла бы помочь, импортируя индийскую пряжу, но та же проблема существовала и в Индии, и индийские ткачи разбирали всю пряжу, которую могли достать. В любом случае компания была консервативным учреждением, верным своим привычкам, и считала, что иметь дело с готовой продукцией выгоднее и проще. В Англии баланс удалось привести в норму за счет технической изобретательности. В 1760-х годах была изобретена механическая прядильная машина «дженни», в 1768-м – кольцепрядильная машина (многоверетенная рама с приводом от водяного колеса), а в 1780-х – мюль-машина, комбинация «дженни» и рамы, для которой можно было использовать силу воды или пара. Хлопок благодаря своей ровной нити, прочности при растяжении и сравнительной гомогенности подходил для обработки на простых грубых машинах намного лучше, чем шерсть, которая даже без учета консерватизма давно сложившейся промышленности отличалась большим разнообразием, создававшим трудности, и намного дольше не поддавалась механизации. С внедрением мюль-машины хлопкопрядение начало перемещаться из дома на фабрику, и первыми фабриками были именно прядильные. Ткачество поначалу не отставало, но за счет не широкого распространения механизации, хотя в 1780-х годах был изобретен механический ткацкий станок, а многократного увеличения количества ручных станков. С учетом условий в сельском хозяйстве того времени сельскохозяйственных рабочих часто привлекали к домашнему ткачеству. До конца Наполеоновских войн ткачи, у которых была лишняя пряжа, предпочитали скорее выбрасывать ее, чем вкладывать капитал в создание ткацких фабрик.

Первые шаги промышленной революции в производстве хлопковых тканей были сравнительно простыми. Их сделали британские изобретатели, но эти изобретения можно было с легкостью повторить. Хлопковая промышленность существовала и в других странах, так почему эта революция ограничилась Британией по меньшей мере в течение двух поколений? Почему она началась именно там? Внутренние причины, способствовавшие или препятствовавшие индустриализации в каждой конкретной стране, лежат за пределами рассмотрения в данной книге и многократно осуждались. Но, возможно, будет не лишним снова подчеркнуть колониальный аспект этого вопроса: гарантированный доступ к необходимому сырью и соответствующие рынки сбыта, возможность с помощью административных действий решать, что в сельском хозяйстве будет внедрена та или иная культура, что ее производство будет поощряться в конкретном месте, а в других местах будет запрещено. Таким образом, и торговля, и господство вносили свой вклад в промышленную революцию. Хлопок был экзотикой, и его широкое использование в Европе требовало изменения личных привычек. Несмотря на то что люди постепенно входили во вкус, пользуясь легкими хлопковыми тканями летом и легко стирающимся хлопковым бельем в любое время года, ни одна страна Европы не могла предложить рынок сбыта, достаточный для поддержания промышленной революции в этой отрасли. Большие рынки находились за морем. В этом отношении поучителен пример Испании. Все большее открытие рынка Индий, в особенности после Декрета о свободной торговле 1778 года, стимулировало рост хлопкового производства в Каталонии, импортировавшей хлопок-сырец и красители сначала с островов Карибского бассейна, а после 1789 года еще и из Мексики. Готовая продукция с яркими рисунками, получившими название indianas, отправлялась из Барселоны во все части Испанской Америки. Индустрия находилась под защитой декрета 1771 года, запрещавшего импорт окрашенного хлопка в Испанию и разрешавшего свободную продажу колониального хлопка-сырца. В 1780-х годах процесс изготовления пряжи был в значительной степени механизирован с использованием английских прядильных машин, включая мюль-машины, работавшие за счет силы воды. В 1795 году в Каталонии было свыше 3000 мелких прядильных фабрик, на которых работало более 100 000 человек, в основном женщин. Под защитой декретов индустрия процветала, но открытие портов в Индиях для нейтралов стало для нее тяжелым ударом. После войны с Наполеоном британская конкуренция и потеря контроля в Индиях объединились, чтобы убить ее, но не совсем, поскольку оставался еще рынок в Испании. Однако в ближайшие сто лет она так и не смогла оправиться и почти не развивалась. C аналогичными препятствиями, как следствием континентальной блокады, столкнулась и вся остальная Европа (за исключением Швеции). Несмотря на многочисленные дыры в системе, странам пришлось ограничиться собственным рынком и собственным сырьем. Британия, напротив, совершила рывок, поскольку была вынуждена искать способы компенсировать свои потери в Европе за счет расширения заморских рынков, в особенности в своих и чужих колониях. В то время для этой цели изделия из хлопка фабричного производства являлись самым лучшим товаром.

В последние два десятилетия XVIII века основным препятствием для быстрого роста британской хлопковой промышленности была не производительность, не маркетинг, не нехватка рабочих рук или капитала, а снабжение сырьем.

После 1783 года начались активные поиски новых источников хлопка. Бразилия, например, производила достаточно много, но Португалия, с ее хорошо защищенным производством продукции из хлопка и собственной имперской монополией, препятствовала экспорту хлопка-сырца и наотрез отказывалась снижать пошлины на английские хлопковые товары. Более важными и более традиционными были спонсируемые правительством попытки, за которые с энтузиазмом ратовал сэр Джозеф Бэнкс, внедрить в Британской Вест-Индии сорта хлопка из Индии и Персии, отличавшиеся более высоким качеством. Попытки имели существенный успех, и Вест-Индия стала производить тонкий хлопок в нужном количестве. В 1790 году из общего объема импорта около 33 000 000 фунтов примерно 70 процентов пришло из Вест-Индии в целом, включая Гвиану. Правда, вероятно, половина из этого хлопка была выращена британцами. Поскольку хлопок в то время не облагался пошлинами, служащие таможни не делали различий. На тот момент этого было достаточно, но спрос продолжал расти, а производство на ограниченной площади земель Вест-Индии, очевидно, не могло увеличиваться бесконечно, даже если – как и случилось – война даст Великобритании возможность прекратить производство хлопка в некоторых местах Голландии и Франции, отличавшихся наибольшей производительностью. В 1790-х годах серьезной нехватки удалось избежать за счет вступления в торговлю хлопком-сырцом Соединенных Штатов. В 1792 году Уитни изобрел свой «пильный джин», который дешево и эффективно очищал коротковолокнистый хлопок и сделал выращивание такого хлопка с использованием труда рабов чрезвычайно прибыльным делом. Регулярные котировки хлопка из Джорджии на рынках Англии начались в 1793-м. В 1800 году Соединенные Штаты поставили 16 000 000 фунтов из общего британского потребления порядка 55 000 000 фунтов. Пропорция хлопка из Вест-Индии в этом возросшем количестве упала до 35 процентов. Остаток составляли поступления из Леванта, Бразилии и – серьезная инновация – из Индии и Ост-Индий. Однако Индия поставила только сорта низкого качества, поскольку лучшие по-прежнему поглощало ее собственное надомное производство. Ост-Индская компания не проявляла большого рвения в импорте хлопка-сырца, недовольно брюзжа, что это не выгодно. С наступлением следующего века тенденции продолжились и ускорились, поскольку плантаторы на побережье Каролины перешли с грубого коротковолокнистого хлопка на тонкий и теперь конкурировали с Вест-Индией и по количеству, и по качеству, и по цене. В то же время производство Вест-Индии, которая теперь в основном производила длинноволокнистый, очищаемый вручную дорогой хлопок, начало приходить в упадок. Ни эмбарго 1808–1809 годов, ни война 1812 года не остановили поток хлопка из Северной Америки. После окончания войны с Францией Соединенные Штаты поставляли почти половину того, что требовалось Британии, Индия и Ост-Индии – чуть больше четверти, а Вест-Индия – всего 7 процентов. В целом британский импорт в 1820 году составлял 140 000 000 фунтов. После того как механический ткацкий станок получил широкое распространение и производство тканей перекочевало на фабрики, он начал расти ускоренными темпами, а вместе с ним и американская доля, которая к 1830 году достигла трех четвертей от потребностей Британии.

В течение первых десятилетий XIX века Соединенные Штаты с лихвой оправдали предвидения Шелбурна в качестве не только источника сырья, но и рынка сбыта. У них была своя хлопковая промышленность, но они по-прежнему покупали значительное количество британской продукции из хлопка. Производство металла у них тоже существовало с давних пор, но они покупали изготовленные в Британии инструменты, изделия из металла, оборудование и даже кованое железо и сталь. Правда, ситуация с металлом была не такой сбалансированной, как с хлопком. Американцы больше не поставляли в Англию болванки, поскольку их собственная промышленность поглощала все, что они производили, но с точки зрения британцев это уже не имело значения. У Британии имелись свои источники болванок, и их металлургическая промышленность, развивавшаяся ускоренными темпами благодаря техническим инновациям, требованиям войны и потребностям хлопковой индустрии росла почти так же быстро, как сама хлопковая индустрия. Целые районы Британии превратились в кузнечные цеха. При таком мощном и дешевом производстве металлурги больше не нуждались в североамериканских гвоздях и ножницах по металлу.

Забавно, что после стольких лет независимости американцам пришлось так точно воспроизводить меркантилистские модели, которых они столько лет избегали или открыто презирали, что рабству и работорговле, которую ланкаширские промышленники отменили одними из первых, суждено было обрести новую жизнь благодаря ненасытной потребности Ланкашира в хлопке, что обитатели Вест-Индии, верно служившие потребностям Ланкашира и подстраивавшие под них свою экономику, оказались перед лицом разорения. После войны в 1819 году британское правительство, которое в годы войны ввело пошлину на доходы от хлопка, предоставило вест-индийцам небольшое преимущество. Но никакое преимущество не помогло получить из Вест-Индии то количество хлопка-сырца, которого требовал Ланкашир, а по цене у нее не осталось даже надежды конкурировать. В 1830 году ее доля на британском рынке опустилась до 2,5 процента и продолжала быстро снижаться. Ей пришлось вернуться к своей прежней зависимости от сахара, но и это становилось ненадежным. Разворачивалось уже давно ожидаемое наступление на рабство, на использовании которого базировалось производство сахара в Вест-Индии, и на тарифные преференции, без которых его продажа перестала бы приносить прибыль. Сколько еще времени правительство готово поддерживать специальные привилегии колоний, экономическая система которых осуждалась и была неэффективной, социальная структура которых являлась анахронизмом, а землевладельцы кичились своим богатством? Промышленники и владельцы фабрик, металлурги и производители одежды стали могучей силой, вполне способной при случае заткнуть рот тем, кто представлял в парламенте колониальные и торговые интересы. Они хотели получать не только дешевое сырье, но и дешевую рабочую силу. Это означало дешевую еду, но сахар из Вест-Индии не был особенно дешевым, не таким дешевым, как сахар, производимый во многих других местах. Колонисты из Вест-Индии перешли к длительной и ожесточенной арьергардной борьбе с силами перемен, и со временем эти силы одолели их. Некогда обласканные фавориты империи, они превратились в жалких презираемых бедных родственников.

Промышленная революция в текстильной отрасли Британии имела глубокие и разнообразные последствия для всей Америки. Ее воздействие на Восток, в особенности на Индию, случилось позднее, но когда оно произошло, то было еще более поразительным. За два десятилетия вся схема торговли между Британией и Индией полностью изменилась. Индия, которая в течение более двухсот лет являлась главным источником высококачественных хлопковых тканей для всей Европы, стала импортером и в конечном счете главным рынком сбыта хлопковых тканей, производимых на фабриках Ланкашира. Самое распространенное и характерное для Индии производство было практически уничтожено. Ост-Индская компания, несмотря на ее коммерческие возможности, не играла существенной роли в этом превращении. Ее торговля в Индии до самых последних дней ее монополии по-прежнему состояла в основном из импорта штучного товара в Англию. За несколько сот лет объем этого товара вырос лишь незначительно. Он был ограничен Ситцевыми актами, а после их отмены в 1774 году большими пошлинами на эти товары и одновременно коммерческим консерватизмом самой компании. Если не считать торговлю китайским чаем, компания все меньше и меньше интересовалась своими торговыми функциями. Возобновленная в 1813 году хартия ликвидировала торговую монополию компании в Индии и предписывала ей осуществить такое необходимое разделение между коммерческой и административной деятельностью. После этого она должна была находить деньги на выплату дивидендов только с прибыли от торговли, фактически от торговли китайским чаем. Дополнительный доход, который она получала с Бенгалии, больше не считался прибылью и не мог использоваться в качестве оборотного капитала в торговле с Индией. До 1825 года компания продолжала отправлять в Индию небольшое количество кораблей с грузом товаров общего назначения (включая даже немного ланкаширской продукции из хлопка) и импортировать штучный товар и хлопоксырец в небольших количествах. После этого она полностью прекратила торговлю в Индии. Ее корабли брали только пассажиров и поставки, необходимые для ее армии и гражданских учреждений.

В 1813 году компании пришлось вести тяжелую борьбу за сохранение своей монополии в Китае. Ликвидация монополии в Индии была почти решенным делом. Не составляло труда продемонстрировать, что за долгие годы компания сделала намного меньше для развития торговли, чем можно было бы ожидать от работающего в условиях конкуренции частного бизнеса. Оставался вопрос: какого бизнеса и какой торговли? Нападки на компанию базировались на различных и до некоторой степени противоречивых аргументах. Частные торговцы, особенно крупные торговые дома в Калькутте, хотели участвовать в импорте штучных изделий в Англию. Английские производители хотели нарастить импорт хлопкасырца и рассматривали Индию как потенциальный рынок сбыта своей собственной продукции. Вопросы, поставленные перед участниками разбирательства, предшествовавшего возобновлению хартии, указывали, что министры думают о том же, что и производители, а именно: какой существует спрос и что можно сделать, чтобы стимулировать продажу британских товаров в Индии? Многие участники, имевшие опыт работы в этой стране, дали неутешительные ответы. Сэр Томас Мунро, который знал Индию лучше всех, сказал, что ланкаширские ткани хуже индийских и что индийцы не станут их покупать. В любом случае большинство индийцев слишком бедны, чтобы позволить себе импортные товары.

Вскоре события доказали, что это мнение ошибочно. Через два-три года после ликвидации монополии импорт штучных товаров в Англию вырос, поскольку мода на настоящие индийские товары сохранялась. «5 шиллингов за ярд… и это настоящий индийский муслин», – говорит Генри Тилни из «Нортенгерского аббатства» о платье, которое он купил для своей сестры. Но теперь выдержать конкуренцию в Англии могли только лучшие индийские ткани. Приближался день, когда их стало трудно отличить от аналогов, сделанных на фабрике. После 1815 года импорт резко упал. В то же время импорт хлопка-сырца из Индии вырос и продолжал расти, хотя по количеству он даже не приближался к импорту из Соединенных Штатов. Экспорт ланкаширских штучных товаров в Индию и другие части Востока начал расти в 1820–1840-х годах и продолжал расти в ускоряющемся темпе по мере того, как ткацкая промышленность все больше захватывала доминирующее положение в британской индустрии, умножая в несколько раз свои производительные возможности. Все дело было в цене. С какого-то момента ручной ткацкий станок уже не мог конкурировать с механическим. Теперь индийский крестьянин мог получить свою одежду дешевле и с удовольствием покупал ее. Но индийский ткач-надомник, как и его английский коллега, постепенно лишался работы. Только серьезные меры по защите могли сохранить традиционное индийское производство. Хотя, возможно, и нет, поскольку если бы это производство было защищено, то британские или индийские капиталисты могли бы создать текстильные фабрики в самой Индии на 40–50 лет раньше, чем сделали это. В любом случае в XIX веке при правительстве Индии, ответственном перед английским парламентом, но находившемся далеко и не имевшем прямого представительства в парламенте, который в то время особенно внимательно относился к интересам британской промышленности, вопрос о такой защите не стоял. Любая попытка правительства Индии ввести на товары из хлопка пошлины, отличные от простого налога на доход, немедленно вызвала бы громогласное возмущение Манчестера. Бирмингем и Шеффилд не менее бдительно следили за своим беспрепятственным выходом на индийский рынок. Политическое господство, которое в XVIII веке использовалось для регулирования торговли в интересах коммерческого и стратегического превосходства, в XIX веке служило инструментом для сохранения промышленного превосходства под предлогом свободной торговли.