За исследователями шли «использователи». Исследователи открыли для европейцев второй Новый Свет. Но что с ним делать? Первоначально мало что. Самым очевидным достижением второй эры открытий стало разрушение мифов. Там, где предполагались континенты, мореплаватели обнаружили открытое море, там, где могли быть судоходные проходы, – ледовые поля. Сплошные разочарования. Из тех земель, которые недавно открылись европейцам – Восточная Австралия, Новая Зеландия, множество островов в тропической зоне Тихого океана, его северные побережья, – ни одна, похоже, не предлагала товаров, которые можно было сразу же с прибылью продать в Западной Европе. Восточная Австралия оказалась обитаема и даже, согласно ее английским первооткрывателям, весьма приятна, что давало возможность для создания поселения. Исходя из общих основ коммерческой стратегии, поселение было бы весьма желательно, чтобы установить британское владение. Но его создание и содействие в его заселении обошлось бы дорого, и возникал вопрос: что полезного для Англии смогут делать те, кто там поселится? Зачем экспортировать ценную рабочую силу, если сельское хозяйство дома процветало, а промышленность росла? У Англии не требовалось избавляться от излишков рабочей силы, напротив, ей требовались рабочие руки. Министры, промышленники и торговцы искали за рубежом скорее многолюдные рынки сбыта и все чаще – поставщиков сырья. Кук и его современники не открыли новых больших рынков сбыта, а из новых источников сырья, которые они нашли, намного более важным оказался продукт не земли, а моря.

Одним из самых жизненно важных видов сырья, необходимого растущей промышленности, являлось масло. Оно было нужно для освещения улиц и фабрик, для смазки механизмов. В конце XVIII века основным источником масла для этих целей, в отличие от масла для приготовления пищи, были животные. Чаще всего использовалось китовое масло. Тюлений жир был чище, экономичнее и не такой пахучий, но добывался в сравнительно малых количествах. Во времена Кука самым активным китобойным центром был остров Нантакет, расположенный вблизи берегов Массачусетса. Община квакеров из Нантакета полностью обеспечивала себя прямо или косвенно за счет моря, поскольку их остров, по сути, представлял собой просто длинный песчаный берег. Они долгое время доминировали в рыболовстве Новой Англии и Лабрадора, а когда популяция северных китов начала проявлять признаки истощения, они расширили свою деятельность до берегов Бразилии и других областей Южной Атлантики, где обитало много кашалотов – самого ценного вида китов. Из-за длительных плаваний с непрерывным ловом рыбы возникла необходимость попытаться добывать жир в море, и жители Нантакета первыми придумали, как это сделать. Основным рынком сбыта производимого ими масла была Англия.

Американская Война за независимость стала для жителей Нантакета настоящим бедствием, и поначалу они объявили о своем намерении остаться в стороне от конфликта. Но это не спасло их рынок и не защитило их корабли от захвата британскими крейсерами. И даже прекращение военных действий не принесло им облегчения. Британский рынок остался закрытым для них за счет заградительных пошлин, установленных королевским указом 1783 года. Несколько семей со своими судами и снаряжением переехали в Дюнкерк, где их ждал благожелательный прием со стороны французских властей и косный, вялый рынок. Некоторые осели в Новой Шотландии, где их приветливо встретили местные власти, но по приказу из Лондона им запретили оказывать помощь, предназначавшуюся для лоялистов. Большая группа сделала попытку договориться о привилегированном положении для себя в самой Англии, но ни правительство, ни английские китобойные фирмы не захотели поддерживать опытных иностранных конкурентов, допуская их в привилегированную тарифную зону, действовавшую внутри Англии, и переговоры провалились.

Поведение англичан можно понять. Первоначально английские китобои были пионерами рыболовства в Гренландии, но в XVII веке голландцы вытеснили их оттуда. Различные корпорации, имевшие монопольные права – в какое-то время даже Компания Южных морей, – безуспешно пытались оживить эту отрасль. В конце концов она была воссоздана в середине XVIII века за счет оригинальной системы поощрения. Но даже с учетом этой поддержки ее рост перед лицом нантакетской конкуренции выглядел весьма скромно. Однако вспыхнувшая война уничтожила эту конкуренцию, создала в Англии острый дефицит масла и предоставила английским китобойным фирмам возможность (и даже обязанность) очень быстрого роста. Они воспользовались этой возможностью, и после войны некоторые наиболее предприимчивые из них, в частности отец и сын Эндерби, предложили расширить свою деятельность на южные океаны между мысом Горн и мысом Доброй Надежды, где, по сообщениям исследовательских экспедиций, водилось большое количество кашалотов. Правительство, хотя и не хотело расширять гренландскую систему поощрений на новые области, тем не менее предложило премии и другие стимулы, в том числе заградительные барьеры для иностранных – в основном американских – конкурентов.

Однако возникли трудности. Послышалось сердитое ворчанье со стороны собак на сене – Компании Южных морей и Ост-Индской компании, имевших монополию на торговлю и судоходство к западу от мыса Горн и к востоку от мыса Доброй Надежды соответственно. Протесты Компании Южных морей, как признавали практически все в частном порядке, были абсурдны. Эта компания являлась просто «кредитно-банковским учреждением». Более тридцати лет она не торговала и вообще не делала ничего, кроме бережливого управления своими инвестициями. Однако выданную ей хартию никто не отменял, и политикам было неловко нарушать права, предоставленные этой хартией. От них нельзя было отмахнуться, их нужно было выкупить. В данном случае это означало требование, что каждый китобой, выходивший в Тихий океан с востока, должен получить (и, конечно, оплатить) лицензию от компании. Ост-Индская компания была более серьезным соперником. Ее директора указывали (вполне резонно), что китобои, входящие в зону их монополии, могли заниматься незаконной торговлей, поэтому весь проект вызывал у них большие подозрения. Под давлением правительства им пришлось согласиться с общим принципом китобойного промысла в Южном океане, но по поводу его деталей они упрямо продолжали вести арьергардные бои. Они настояли на взимании лицензионного сбора (вплоть до 1802 г.) и на географических ограничениях промысла. Их возражения имели целью держать китобоев вдали от индийских, малайских и китайских берегов, где компания вела свой бизнес. Поначалу им удалось отстоять Индийский океан и большую часть Тихого. И только постепенно, шаг за шагом они неохотно согласились открыть для английских китобоев западную и северную часть Тихого океана.

Закрепленные права компаний были не единственным препятствием, которое пришлось преодолевать английским китобоям. Существовали и практические трудности, самой серьезной из которых оказалась проблема набора людей. Китобойный промысел был малоприятным, грязным и опасным занятием, предполагавшим длительные плавания в отвратительных условиях. К тому же, за исключением особенно удачных рейсов, он плохо оплачивался. По сравнению с ним даже работорговля выглядела привлекательней. В период расширяющихся масштабов судоходства и высокого спроса на людей у опытных моряков обычно был выбор, по крайней мере в мирное время, и они избегали этих «вонючих посудин». С другой стороны, китобоям не нужно было много опытных моряков. Бочкообразные, крепко сбитые, с небольшим количеством парусов, тихоходные китобойные суда не требовали большого мастерства для управления, и, хотя их команды были большими, они могли брать существенный процент новичков. Основная трудность заключалась не в том, чтобы набрать людей для работы на кораблях, хотя и это было сложно, а в том, чтобы набрать людей, способных убивать китов, умелых гарпунщиков и рулевых на лодки. В Англии таких людей было мало, в то же время на бедствующем Нантакете многие из них сидели без работы. Вплоть до 1775 года Эндерби нанимали на свои корабли гарпунщиков из Нантакета. После войны они и другие хозяева китобойных предприятий, с одной стороны, стремились убрать нантакетцев как конкурентов из «бизнеса», а с другой – с удовольствием брали их в качестве ценных employés[91]. И снова правительство – в частности Хоукерсби, – желая соблюсти законы о мореплавании, смогло найти формулу, невероятно далекую от духа этих законов, как разрешить британским кораблям, занимавшимся китобойным промыслом в Южных морях, нанимать «иностранных протестантов». Первым китобойным судном, вышедшим в Тихий океан в 1789 году, была «Амелия» Эндерби, но ее капитан, его помощники и гарпунщики были с Нантакета.

Акт британского парламента 1786 года «О содействии южному китобойному промыслу», куда входили все эти льготы, стал фундаментом, по меньшей мере на время, новой важной отрасли промышленности и одновременно с этим мощным стимулом для дальнейших исследований и морской экспансии. Китобои сновали по всему Тихому океану, регулярно заходя, чтобы пополнить запасы, на Таити, Гавайи и Залив Островов в Новой Зеландии. Они курсировали вдоль тихоокеанских берегов обеих Америк и там во время охоты на тюленей обнаружили ценное дополнение к своей основной добыче. Китобои считали себя вправе убивать тюленей и высаживаться на берег на любом побережье, не занятом европейцами, и вскоре за ними последовали торговцы, покупавшие шкуры у местных индейцев. Это быстро привело к международному скандалу. Испанцы к тому времени молчаливо признали, что их монополия на судоходство в Тихом океане – пустая формальность, но попрежнему были исполнены решимости любой ценой защищать свой контроль над побережьями от мыса Горн до залива Кука на 60° северной широты, где уже обосновались русские. Ситуация резко обострилась в 1790 году, когда испанский военный корабль захватил британские суда и выгнал торговцев из Нутка-Саунда. Этот акт насилия угрожал надеждам британцев на прибыльную транстихоокеанскую торговлю и неизбежно привел бы к тому, что на повестке дня снова оказался бы досадный старый вопрос о владении «пустынными» побережьями, и о том, что важнее – реальное присутствие или прописанные права. За всем этим стояло нигде не упомянутое намерение британцев добиться коммерческого проникновения в Испанскую Америку за счет дипломатической договоренности или вынужденной уступки, а также такая же неупомянутая возможность, что британское правительство в коммерческих целях может спровоцировать или поддержать колониальное восстание. Если бы Испания смогла обеспечить себе поддержку какой-нибудь другой морской державы, дело непременно закончилось бы войной, но у других держав были свои проблемы, и испанцы уступили. Физические владения – маленькая полоска земли и несколько хижин, построенных там торговцами мехом, – право на которые Ванкувер формально подтвердил в 1792 году во время посещения залива Нутка-Саунд, не имели большого значения. Но в другом отношении англичане получили большой куш: испанцы признали право английских китобоев вести лов в Тихом океане и согласились на их доступ к длинному побережью между Испанской Калифорнией и форпостом русских на Аляске.

Пока происходили все эти изменения, недавно открытые побережья и острова Тихого океана изучались на предмет наличия чего-нибудь годного для продажи. Кроме того, некоторые из них оказались пригодны для пополнения запасов китобойных судов и другого полезного использования. Например, Восточная Австралия. Хотя в конце XVIII века у Англии не было потребности в территории, куда можно было бы отселить избыточное население, ей нужно было избавиться от избытка преступников, переполнявших тюрьмы и кишащих паразитами остов старых кораблей, стоявших на Темзе и в гавани Портсмута. Количество заключенных отражало не столько обилие тяжких преступлений (хотя и их было более чем достаточно), сколько суровость уголовного законодательства, согласно которому в тюрьму отправлялось много мелких правонарушителей. Практика разгрузки английских тюрем за счет отправки заключенных за море существовала и раньше, но Вест-Индия уже давно нашла другой способ обеспечения себя рабочей силой, а Вирджиния стала недоступна. Теперь для этой цели, очевидно, годился Новый Южный Уэльс. Исправительное поселение в Ботани-Бей (фактически в Порт-Джексоне), без сомнения, обязано своим созданием отчасти криминологической теории, надежде, что первопроходческий опыт способен превратить осужденных преступников в трудолюбивых, полагающихся на собственные силы граждан (как действительно происходило в некоторых случаях). Но министры, когда в 1787 году пришли к этому решению, наверняка сочли Новый Южный Уэльс исключительно подходящим для этой цели, поскольку он находился особенно далеко. Существовали и другие преимущества: транспортировка была практически готова и доступна, отчасти благодаря интересу к перспективам тихоокеанского китобойного промысла. Некоторые из кораблей Эндерби зарабатывали на доставке осужденных и продовольствия, необходимого для китобоев. Кроме того, с точки зрения перспектив развития китобойного промысла было бы весьма желательно подкрепить свои претензии на австралийское побережье реальной оккупацией, и, похоже, никакого иного способа добиться этого не существовало. Скорее всего, добровольно никто не стал бы там селиться.

В первые годы те, кто поселился там принудительно, вместе с теми, кого прислали их охранять, временами оказывались на грани голода. Добиться самообеспечения оказалось задачей не из легких, а постоянно содержать поселение, расположенное за 10 000 миль, за счет государственных поставок из Англии без огромных дополнительных расходов было невозможно. Порт-Джексон должен был стать продуктивной колонией, или погибнуть, однако требовалось время, чтобы расчистить землю от деревьев, вспахать твердую, как скала, почву, вырастить зерно и развести скот. Колонии требовался товар, пригодный для экспорта, достаточно ценный, чтобы привлечь внимание торговцев, которые в оплату за него могли бы привезти все необходимое. Самым очевидным и быстрым способом добиться этого стала добыча тюленей на островах пролива Басса. Основную часть капитала, необходимого для развития нового колониального китобойного промысла, предоставили торговцы из агентства в Калькутте, корабли которых начали привозить живой домашний скот, текстиль, табак, рис и ром для продажи колонистам, а назад увозили тюлений жир и шкуры. Эти товары доставлялись в Калькутту и там продавались в соответствии с правилами Ост-Индской компании. Но в конечном счете большая часть жира и шкур предназначались для Китая или Великобритании. Коммерческие связи с Бенгалией не стали для поселенцев Порт-Джексона благословением господним. Скот был плох. Самым простым и прибыльным товаром являлся ром. В первые дни существования колонии он служил валютой, и его распределением занимались офицеры корпуса Нового Южного Уэльса, недисциплинированные солдафоны-тюремщики, которые использовали свою монополию, чтобы нажиться на нуждах преступников, оказавшихся в их ведении, и поселенцев из числа бывших каторжников. (Характерно, что губернатором, который попытался прекратить это безобразие и в результате спровоцировал мятеж, был вездесущий Блай.) Калькуттские фирмы, такие как Кемпбелл и К°, завезли в Порт-Джексон больше рома, чем нужно было колонистам, и намного больше, чем следовало, по мнению первых губернаторов. Тем не менее именно Роберту Кемпбеллу больше, чем кому бы то ни было, колония была обязана своим выживанием.

Новая Зеландия на первый взгляд казалась более привлекательной, чем Австралия. Помимо приятного климата и, очевидно, плодородной почвы, она могла предложить полезный природный товар – великолепные высокие деревья. Начиная с 1772 года корабли периодически заходили в северные заливы Норт-Айленда, чтобы нарубить деревьев для собственных нужд, а иногда увозили целую партию груза для продажи на верфях Ост-Индской компании. Основной проблемой были рабочие руки. Маори с готовностью торговали с приезжающими европейцами, но они быстро устали от тяжелой работы по рубке леса и доставке его на корабль. Кроме того, они были свирепыми каннибалами, непредсказуемыми и опасными. Они убили Мариона Дюфрена и 14 человек из его команды. Моряки, сходившие на берег, чтобы набрать воды или срубить деревья, часто подвергались опасности попасть в засаду, быть убитыми и съеденными, либо потому, что они невольно нарушили какое-нибудь табу, либо потому, что их корабль слишком задержался в гавани и маори начинали подозревать, что этот затянувшийся визит может обернуться созданием поселения. С точки зрения европейцев, только наличие постоянного поселения могло сделать Новую Зеландию экономически выгодной, но это место было еще более отдаленным, чем Новый Южный Уэльс, и в течение более полувека после гибели Мариона едва ли нашелся хоть один человек, выступавший в пользу этого.

Тропические тихоокеанские острова, особенно Гавайи и Таити, были с таким восторгом описаны некоторыми из посетивших их первых европейцев, что для многих людей они приобрели скорее символическое, чем практическое значение. Они стали одним из атрибутов зарождающегося романтизма. Однако они тоже производили некоторые товары, пользующиеся спросом на рынке: черепаховый панцирь, перламутр, сандаловое дерево и трепангов, отвратительных, но съедобных морских слизней, которые быстро размножались на рифах и пляжах. В начале 1790-х годов европейцы поняли, что этими невероятными товарами можно торговать, и небольшое, но растущее количество английских и североамериканских кораблей занялись этим бизнесом. Как и в Новой Зеландии, проблема заключалась в том, чтобы найти рабочие руки. Добыча трепанга, в частности, требовала довольно много тяжелого труда. Его добывали, ныряя, затем варили и долго сушили на решетках в закрытых формочках из теста на медленном огне. Однако полинезийцы с Гавайев и островов Общества оказались более сговорчивы, чем маори. Островные вожди, стремившиеся получить огнестрельное оружие и железные орудия труда, могли привлечь своих людей к рубке и переносу сандаловых деревьев, сбору и обработке трепанга и доставке его на корабли. Особую роль в этой области с самого начала играли корабли из Новой Англии, и, когда ресурсы Таити и Гавайев начали истощаться, они первыми стали эксплуатировать еще более богатые возможности Фиджи.

Главным рынком сбыта для товаров с островов являлся Китай, и грузы обычно распродавали в Кантоне, единственном в соответствии с китайскими законами порту, открытом для европейских торговцев. То же самое было справедливо для мехов с Тихоокеанского побережья Северной Америки, особенно для самого ценного из них – шкуры калана. Эти красивые животные, которых никогда не было особенно много, а впоследствии они и подавно стали исключительно редки, считались необычными для северного Тихоокеанского побережья, но их шкуры удавалось приобрести по бартеру у охотников на каяках. В Кантоне за них давали огромные деньги. Однако в этом случае английские торговцы мехом сталкивались с трудностями, порожденными тем, что они покупали товар в заказнике одного монополиста и продавали его в заказнике другого. Еще хуже, с точки зрения монополиста, было то, что торговцы мехом, продав свой товар в Кантоне, не хотели возвращаться порожняком на северное побережье Тихого океана или на острова. Они брали в Кантоне груз китайских товаров для продажи в Ост-Индии, в Индии или в Европе, таким образом совершая коммерческое кругосветное путешествие с прибылью на каждом этапе плавания. Британское правительство собиралось облегчить такую возможность, чтобы более выгодно использовать конвенцию 1790 года с Испанией. Правда, тут свой голос снова подали «собаки на сене». С момента окончания американской Войны за независимость Ост-Индская компания испытывала все более и более сильное давление со стороны правительства, требовавшего, чтобы она пошла на уступки интересам китобоев. Компания нехотя согласилась, но с условием, что они не будут заниматься торговлей на Востоке. Теперь от нее требовали еще больше уступок лицензированным китобойным компаниям. Естественно, директора уперлись. Они были готовы – о чем в 1791 году объявили комитету по контролю – согласиться на продажу мехов в Кантоне, только если торговцы вернутся прямиком туда, откуда приплыли. Они отказывались от любых предложений этих торговцев, «занимающихся местной торговлей», а в отношении их торговли в Ев ропе остались тверды как скала. Самая большая уступка, которую они были готовы рассмотреть, – это вариант, когда транстихоокеанские торговцы могли брать ограниченное количество китайских товаров для продажи в Европе в пользу компании, действуя как ее агенты. Дальше этого дело не пошло. Ближайшим сроком возобновления хартии компании был 1793 год, и до этого времени будущее торговли с Китаем оставалось неопределенным. Питт и его коллеги надеялись, что путем прямых переговоров с императорским правительством они получат доступ в какой-нибудь порт или порты на севере Китая и, таким образом, разрушат монополию Кантона. Для этой цели в 1793 году Пекин посетило помпезное и несколько смешное посольство лорда Макартни. Но ничего не вышло. Миссия Макартни провалилась. Единственным заметным результатом, если можно так сказать, стали знаменитые рисунки Гиллрея. Ситуация в Кантоне осталась все такой же тягомотной, коррумпированной и изобиловавшей ограничениями. Акт 1793 года о продлении хартии не дал никаких оснований для уступок транстихоокеанской торговле. Морская торговля мехом, на какое-то время ставшая высокоприбыльной, прожила недолго. К концу века она перешла от англичан в руки американцев. Торговцы из Новой Англии, в свою очередь, уступили место Северо-западной компании, действовавшей на суше и занимавшейся в основном шкурами наземных животных. К 1830-м годам морская торговля мехом исчезла, как и большая часть каланов.

На всей акватории Тихого океана ограничения, наложенные монополистами на основании их хартий, ставили английских торговцев в крайне невыгодное положение по сравнению с их конкурентами их Новой Англии. Кроме того, вероятно, что последние с их маленькими судами, строительство которых обходилось дешево, демонстрировали большую гибкость и предприимчивость, поскольку для них деятельность в Тихом океане была важнее, чем для англичан, и в решающий период они, в отличие от англичан, не участвовали в большой войне. К началу XIX века их корабли превалировали и в торговле с островами, и в морской торговле мехом. В китобойном промысле, в котором английские фирмы проявили большую предприимчивость и одержали ряд важных побед над компаниями-монополистами, результат был примерно таким же, но по другим причинам. В Англии эта отрасль, хотя за сорок лет и успела получить большие прибыли, так никогда и не смогла преодолеть зависимость от иностранных специалистов. Уже в начале XIX века британский рынок китового масла начал приходить в упадок по причине растущего использования более дешевого угольного газа и парафина, в то время как в Новой Англии китобои имели растущий (в основном местный) рынок сбыта. К 1820 году жители Новой Англии подтвердили свое превосходство, а к середине XIX века более трех четвертей мирового китобойного флота были американскими. Одновременно с этим английские китобои практически исчезли из Тихого океана и Южных морей.

В то время как британцы начали заселять Восточную Австралию и северо-запад Северной Америки (в обоих случаях это заселение было ограниченным и шло своим особенным путем), европеизация тихоокеанских островов в конце XVIII и в начале XIX века являлась преимущественно делом рук американских китобоев и торговцев. Эти люди были морским аналогом пионеров, открывавших американский Запад, и, так же как они, представляли собой, вероятно, самое эффективное разрушительное общество, которое когда-либо знало человечество. Их деятельность на островах являлась нерегулируемым частным предпринимательством, поскольку не существовало никакого ответственного имперского правительства, способного их контролировать. Они не сразу обрекли китов на участь каланов, это осталось другим, более технически вооруженным морским охотникам. И полинезийцы не сразу последовали за ирокезами, поскольку ни китобои, ни торговцы не селились на их территориях навсегда. Тем не менее набеги диких недисциплинированных команд американских судов на эти острова сеяли хаос в обитавших на них хрупких сообществах. На Таити процесс разрушения полинезийской жизни начался практически с первыми появлениями европейцев. Кук и Бугенвилль предсказывали это, и оба верно определили основные факторы: болезни – целая обойма известных европейских болезней, включая, конечно, и венерические, быстро распространявшихся среди изолированного народа, не имевшего приобретенного иммунитета; опасная зависимость от европейских орудий труда и артефактов с последующим пренебрежением и утратой исконных навыков; растущее неуважение к традиционной дисциплине и презрение к запретам, на которых она основывалась, поощряемое присутствием всемогущих чужаков, над которыми эти запреты не имели власти. Блай после своего второго посещения Таити в 1792 году сообщил, что китобои уже заходят туда, что изготовление каменных стрел и тканей из коры дерева (красотой которых так восхищался Кук) почти прекратилось, что многие местные жители отказались от своей исконной одежды в пользу жалкого тряпья, приобретенного у моряков, и даже в самой их речи появились жаргонные английские выражения. Они стали грязными, многие заражены венерической болезнью, и она продолжает распространяться.

Ром и огнестрельное оружие дополняли картину распада. Многие таитяне, говорил Блай, уже пристрастились к алкоголю. Что касается огнестрельного оружия, старый приятель Кука Ту (Помаре I) получил от бунтовщиков с корабля «Баунти» несколько мушкетов и был на пути к тому, чтобы стать тем, кем ошибочно считал его Кук, – верховным правителем большей части острова. Ром и мушкеты стали ценными предметами торговли, которыми китобои платили за продовольствие и другие нужные им вещи. Сила вождя теперь определялась количеством имеющихся у него мушкетов. Мушкеты придавали новую разрушительную силу частым межплеменным войнам и новый безжалостный деспотизм власти правителей. Обладание ими делало особенно ценными услуги тех, кто знал, как ими пользоваться и (что еще более важно) как их чинить. Результатом стала значимость всевозможных бродяг, перебивающихся случайной работой: бунтовщиков, дезертиров с китобойных судов, беглых преступников из Нового Южного Уэльса – людей, которые входили в общество полинезийцев, принимали их образ жизни, избавляя полинезийцев от обиды на свою первоначальную беспомощность, и часто становились протеже полинезийских вождей. Желания многих из них ограничивались тем, чтобы лежать на солнце в алкогольном дурмане. Но находились среди них и бродячие торговцы, бродячие наемники, бродячие политики, а в каких-то маленьких местечках даже бродячие правители. Все они косвенно способствовали деградации общества, которое их терпело.

На противоположном полюсе европейского вторжения стояли миссионеры. XVIII век нигде в Европе не отличался особенной религиозностью. Евангелическое рвение не поощрялось ни официальными, ни аристократическими кругами, ни даже официально признанными церквями. Ни Рим, ни католические ордена, ни комфортно устроившиеся миссионерские сообщества англиканской церкви не спешили распространять слово Божие в Южное море. Лондонское миссионерское общество представляло диссентеров[92] из английского среднего класса – социальную группу, которая, если не считать неуверенных попыток в Новой Англии XVII века, никогда прежде не интересовалась обращением людей в христианскую веру за пределами Европы. В отряд из 39 человек, прибывших на Таити в 1797 году на корабле «Дафф», входили четыре священника-нонконформиста, остальные были ремесленниками, некоторые из них приехали с женами и детьми. Миссионеры являли собой ярчайший контраст с любой другой группой в этой истории: с полинезийцами, что вполне очевидно, с приплывавшими на короткое время китобоями и беспутными бродягами, с отстраненными, но любознательными военными морскими офицерами, типа Кука, с блестящими представителями ученого сообщества из круга Бэнкса и его друзей. Они были смелы и одиноки, и тем более замечательным выглядит их успех в проповеди христианства. Отчасти его причина, несомненно, заключалась в суровой преданности своему делу и в уверенности, являвшей собой нечто прочное и предсказуемое в распадающемся мире, но помимо этого в их прозорливости и постоянстве в поддержке главных вождей. Помаре I время от времени дружил с ними, хотя умер в 1803 году нераскаявшимся язычником. Помаре II увидел преимущество в существовании государственной религии, главой и защитником которой будет он сам. В 1812 году он принял христианство и стал загонять своих подданных в церковь с помощью воинов, вооруженных бамбуковыми палками. На островах, где влияние миссионеров было сильным, они положили конец человеческим жертвоприношениям и каннибализму, в чем местные жители, судя по всему, оказали им существенную поддержку. Они делали все, что могли, чтобы предотвратить доставку рома и огнестрельного оружия, хотя не могли избавиться от бродяг и не пускать на острова китобоев. Они попытались изменить экономические основы островной жизни: завезли из Англии ткацкие станки и надеялись создать ткацкую промышленность, начали экспортировать кокосовое масло и сыграли важную роль в организации, подготовке и продаже соленой свинины для отправки в Новый Южный Уэльс – торговле, которая в первые три десятилетия XIX века приносила вполне приемлемую прибыль и помогла спасти от голода злосчастных обитателей Порт-Джексона. Но с рабочими руками, как всегда, возникали трудности. Полинезийцев проще было убедить пойти в церковь, чем удержать на монотонной работе. Хождение в церковь было воспринято без особых возражений, хотя требования строгого христианства, которое исповедовали миссионеры – жесткая сексуальная мораль, скромность в одежде, трезвость, строгое соблюдение субботы, запрет «распутных» танцев, – налагали на новообращенных тяжелые ограничения. На многих островах миссионеры добились своего и добиваются до сих пор. Но они мало ценили полинезийскую культуру, не интересовались сохранением древнего искусства и обычаев. В своем стремлении очистить полинезийскую жизнь они лишали ее веселья. В каком-то смысле они тоже способствовали упадку духа народа, который хотели спасти.

В целом результат европейского вторжения в Тихий океан сильнее всего отразился на демографических показателях, какими бы грубыми ни были оценки. Соратники Кука считали, что население Таити составляет около 40 000 человек. Члены Лондонского миссионерского общества в конце века называли цифру 16 000 и винили в этом войну, детоубийство и болезни. В нижней точке этого процесса цифра могла упасть до 6000. Упадок происходил везде, где селились или действовали европейцы независимо от их количества. В Меланезии он ускорился позднее, в XIX веке за счет вербовки для работы в Австралии. В Австралии тасманоиды полностью вымерли, а живших в центральной части континента аборигенов сохранилась жалкая горстка. В своем воздействии на коренное население вторая эра открытий сильно напоминала первую. Обе привели к демографической катастрофе.

В других отношениях – если смотреть на последствия с точки зрения первооткрывателей – аналогия между двумя эрами открытий неправомерна. Установление морской связи между Европой и Азией, а также открытия, сделанные в Америке, с последующим созданием поселений стали одним из самых значимых событий в истории человечества. Достаточно посмотреть на последствия. После открытия Нового Света Старому Свету стали доступны новые источники богатства. В этой книге уже упоминалось, какую роль сыграло серебро из Нового Света в торговле Старого Света. Табак тоже стал важным коммерческим стимулом. Но еще важнее в перспективе будущего снабжения Старого Света продовольствием стало расширение площадей обрабатываемой земли в Новом Свете. В конце XVIII века этот вклад увеличился до огромных масштабов и продолжал расти. Без картофеля, кукурузы и маниоки прокормить быстро растущее население Европы, Китая и Западной Африки было бы если и возможно, то только впроголодь. Область Тихого океана не внесла вклада, сравнимого с этим. Действительно, есть определенная ирония в том, что такие дорогостоящие, тщательно подготовленные и широко освещаемые в обществе путешествия XVIII века под началом чрезвычайно компетентных капитанов и ученых дали такой скромный экономический результат. Вновь открытые земли могли предложить немногое. Некоторые из их природных ресурсов имели коммерческую ценность, но из-за бесконтрольной эксплуатации они быстро истощились. Полинезийцы обрабатывали землю, но ассортимент их культур был ограничен. Многие из них – в частности различные виды колоказии, таро или эддо – в незапамятные времена были завезены из Юго-Восточной Азии. Из местных растений только одно хлебное дерево выращивалось в больших масштабах и приобрело известность благодаря способу, которым было завезено в Вест-Индию.

Сельское хозяйство Вест-Индии долгое время зависело от завезенных туда растений. Различные сорта батата (имеющего азиатское происхождение, но широко распространенного в Западной Африке) были завезены туда работорговцами в XVI и XVII веках и в значительной степени вытеснили местную маниоку (которая, однако, совершила путешествие в противоположном направлении). В XVIII веке добавилось эддо, аки и манго, последние два были тесно связаны с наземной работорговлей в Африке. Тем не менее большую часть продуктов питания всегда приходилось импортировать из Северной Америки. Американская независимость вызвала на островах продовольственный кризис и увеличила спрос на высокоурожайные культуры с большим содержанием крахмала. Тихоокеанское хлебное дерево привлекло внимание сначала Дампира, потом Энсона и Кука, а Бэнксу – он стал президентом Королевского общества и всюду совал свой нос – пришла в голову идея завести хлебное дерево, чтобы кормить им вест-индских рабов. В 1787 году Блай – его имя встречается на каждом шагу – был отправлен на военном корабле «Баунти» на Таити, чтобы осуществить транспортировку. Ему не удалось этого сделать из-за вспыхнувшего на корабле бунта. В ходе длительного пребывания на острове он слишком сильно понравился морякам, чтобы его покинуть. Но в 1793 году Блай повторил попытку на бриге «Провиденс», и на этот раз довез до Ямайки несколько сотен укорененных черенков и саженцев хлебного дерева и других растений. Это был выдающийся подвиг, и он получил достойное признание: Блаю выплатили 1000 гиней, а Королевское общество приняло его в члены. Поэт Джордж Кит в своей восторженной оде сравнил его достижение с подвигом Ясона, раздобывшего золотое руно. Но что из этого вышло? Не много. Рабы отказались есть растение, которое не имело ничего общего ни с тем, что они видели в Африке, ни с тем, что ели в Вест-Индии. В течение пятидесяти лет хлебное дерево употребляли на корм свиньям.

Прибрежные области Австралии спустя некоторое время, но быстрее, чем Новая Зеландия, стали местами, где находились преуспевающие колонии-поселения. Первая мериносная овца прибыла в Новый Южный Уэльс в 1797 году. А в 1813-м были открыты огромные зеленые луга на западе Голубых гор, которым суждено было сделать Австралию крупнейшим производителем тонкорунной шерсти в мире. И наконец, открытие залежей золота и других минералов стало привлекать золотоискателей даже во внутренние пустынные районы. Благополучие пастбищного животноводства и земледелия зависело от выращивания растений и разведения животных, завезенных из Европы и Азии. Если не считать новозеландского дерева каури, ни Австралия, ни Новая Зеландия не добавили в мировую копилку ни одного растения или животного, имеющего существенную экономическую значимость. Даже их дикий мир, флору и фауну – причудливые и представляющие невероятный интерес для ученых – наводнили сильно измененные европейские виды. Многие местные виды исчезли или близки к тому, в то время как некоторые завезенные виды в отсутствие естественных врагов очень сильно распространились и создали проблемы. В результате оба региона пережили резкую экологическую революцию, и каждый стал своего рода трансплантацией Британии, антиподом Европы за пределами Азии. Такое развитие событий едва ли можно было предсказать в начале XIX века. В то время самой очевидной особенностью обоих регионов была их удаленность и практически полное отсутствие там природных ресурсов, пригодных для торговли. Прекрасная древесина Новой Зеландии (хотя позднее в XIX веке ее деревья подверглись очень активной и даже слишком активной вырубке) была труднодоступной и дорогой в транспортировке. Большая часть Австралии по мере дальнейшего исследования оказалась не только непродуктивной, но и необитаемой. Ни один из этих двух регионов не мог предложить надежного источника рабочей силы, которую тоже приходилось импортировать. В результате развитие поначалу шло очень медленно. За пятьдесят лет после открытий Кука ни Австралия, ни Новая Зеландия не привлекли большого внимания европейцев. Они оказались жалкой заменой воображаемым богатствам Terra Australis. В целом вторая эра открытий принесла больше разочарований, чем обещаний. Она не отвлекла доминирующие группы Западной Европы от их давно обозначенных целей – торговля и господство, сочетающиеся в разных пропорциях, в Америке и на Востоке.