Открытие и нанесение на карту размера, формы и расположения континентов, которые делали европейцы, не было непрерывным процессом. Все это происходило урывками. Захватывающие дух путешествия обитателей Иберии в Атлантику, Индийский океан и на азиатские архипелаги в конце XV – начале XVI века, первые робкие переходы через центральную часть Тихого океана, стоившие так много людей и кораблей, трудное проникновение в густонаселенные высокогорные регионы Америки – все эти разведывательные действия были щедро вознаграждены за счет последующей торговли и господства. К концу XVI века иберийские правительства были слишком озабочены проблемой удержания того, что имели, чтобы выделять ресурсы или поощрять дальнейшие исследования.

За иберийской рекогносцировкой последовала серия путешествий жителей Северной Европы по Северной Атлантике. Их отличало не меньшее упорство, готовность идти на риск и храбрость, однако результаты выглядели не столь успешными и щедрыми на награды. По большей части они закончились в местах, казавшихся бесперспективными – Белое море, Баффинова бухта, Гудзонов залив – или недружелюбными. Торговля мехом, ловля рыбы, китобойный промысел, как и плантации в Северной Америке, имели свою привлекательность в качестве свалки для лишнего населения и отбросов общества. Но на этом все способы извлечь пользу из этих безнадежных мест заканчивались. Испанцы и португальцы нашли золото и серебро, шелка и специи, а также самые лучшие маршруты, по которым до них можно было добраться.

В начале XVII века многие благоразумные инвесторы Англии, Франции и Нидерландов пришли к выводу, что верный путь к богатству лежит скорее в том, чтобы следовать за иберийцами, копировать их действия, конкурировать с ними и иногда грабить их, чем продолжать дальнейшие дорогостоящие путешествия в неизведанные места. В течение первых трех-четырех десятилетий века они с большим успехом осуществляли этот план, создавая собственные плантации, собственные фактории и организуя собственную торговлю и в Вест-, и в Ост-Индиях. Для большинства европейцев XVII век все больше становился эрой расширения своих сфер заморской торговли и плантаторства, чем эрой собственно новых открытий. Дэвис, Хадсон, Баффин на севере, Менданья, Торрес, Шутен, Ле-Мер и Тасман на юге были последними великими фигурами эры рекогносцировки, и в течение многих лет никто не следовал за ними по пути открытий. Соломоновы острова, которые Менданья впервые увидел и обозначил в своем докладе в 1568 году, неуверенно блуждали на картах вплоть до 1793 года, когда д’Антркасто окончательно идентифицировал их. Пролив, носящий имя Торреса, вообще не подлежал огласке, поскольку меньше всего испанцы хотели, чтобы голландским и английским кораблям стал известен путь из Яванского моря в Тихий океан и дальше к Южной Америке. Для голландской Ост-Индской компании Шутен и Ле-Мер были всего лишь коммерсантами, нарушившими их монополию, и их корабли подверглись конфискации. Правда, у Тасмана за спиной стояла компания, но что, собственно, он открыл? «Ни сокровищ, ни того, что могло приносить прибыль, а только эту землю», – по мнению его нанимателей, которые, таким образом, вычеркнули из своих расчетов Тасманию и Новую Зеландию вместе с целым Австралийским континентом как никчемные и даже хуже. Новая Зеландия была населена дикарями-убийцами. Австралия, судя по тому, что было видно на ее северных и западных побережьях, представляла собой засушливые скалы и пески, а прохладные воды ее заливов и бухт кишели отвратительными ядовитыми тварями. Своей огромной массой этот континент лежал неудобным препятствием поперек морского маршрута между Ост-Индией и Южной Африкой. Во время своего первого путешествия Тасман, обнаружив эти негостеприимные берега, посчитал, что уперся в тупик. В 1644 году его отправили на поиски пролива, который, возможно, существовал в восточной части залива Карпентария. Западное устье пролива Торреса представляет собой мелководье, скрытое за рифами и островами. Тасман, будучи по своему опыту и наклонностям глубоководным штурманом, не сумел войти в этот лабиринт. Новая Гвинея оставалась для европейцев частью Новой Голландии, пока Кук в 1770 году не проплыл по проливу (и с присущим ему благородством и точностью сообщил не о новом открытии, а о подтверждении старого). Получив доклады о путешествии Тасмана, Heerin XVII велели генерал-губернатору и совету в Батавии заниматься своим делом, то есть торговлей. Эта огромная коммерческая корпорация, которая к середине XVII века держала под контролем большую часть европейского дальнего судоходства, должна была считаться со своими акционерами. А они, как правило, были не склонны рисковать людьми, деньгами и кораблями ради погони за знанием, не приносящим прибыли. Торговля, которая в XVI веке являлась главным стимулом исследований, в XVII веке стала их врагом. Географическая любознательность иссякла, и рекогносцировка прекратилась.

Вторая половина XVII века сильно увеличила коммерческое знакомство европейцев с далекими берегами, но она не стала временем новых крупных открытий, и карта мира не сильно изменила свое содержание (хотя и изменилась по форме) от Йоханнеса Блау до Гийома Делиля. В конце века очертания Южной Африки, Карибов, Атлантического побережья Северной Америки и Африки, южных берегов Азии и азиатских архипелагов были с той или иной степенью детализации известны европейским штурманам и, благодаря атласам, читающей публике. В отдельных местах это знание не ограничивалось побережьями, в особенности это касалось Испанской Америки, до некоторой степени Бразилии и востока Северной Америки, где французские исследователи прошли большие расстояния на каноэ и познакомились с лабиринтом озер и рек, которыми пользовались торговцы-индейцы. В Старом Свете проникновение вглубь суши было незначительным. Внутренние части Азии были известны европейцам в XVII веке не многим лучше, чем в конце XIII века. Внутренняя часть Африки, топография ее горных хребтов и больших рек оставалась почти полной тайной. В целом моря мира были отражены на картах лучше, чем суша. Мир за пределами Европы, как его знали европейцы, был в основном миром грубо очерченных побережий и разрозненных гаваней, соединенных сетью морских маршрутов.

В этой сети на карте по-прежнему оставались огромные белые пятна, заполненные только домыслами. Помимо полярных регионов, куда не могли проникнуть корабли, основные пустоты приходились на огромную область Тихого океана. Единственной его частью, известной европейцам в подробностях, было побережье испанских вице-королевств в Америке, точнее – длинная береговая линия, протянувшаяся от Нижней Калифорнии на севере примерно до Чилоэ на юге. Европейцы не присутствовали там постоянно, и она, определенно, не была обследована и нанесена на карту систематически. Однако там имелась серия небольших гаваней, разбросанных на большом расстоянии друг от друга вдоль берега длиной в 6000 миль, и струйка прибрежной торговли медленно и неуверенно тянулась из гавани в гавань, заканчиваясь в Панаме. Долгое время это побережье знали только испанцы да случайные иностранные налетчики, но в конце XVII века французские корабли, предполагая, что следующим королем Испании станет Бурбон, начали (как мы уже видели) огибать мыс Горн и заходить в самые основные гавани. Испанцы были единственными европейцами, регулярно пересекавшими Тихий океан. Каждый год один или два больших корабля, изнывая от жажды и покрываясь коростой, проходили по огромному водному пространству, простиравшемуся от Акапулько до Манилы. Маршрут, которым шли эти корабли, – маршрут, навязанный преобладающими ветрами, – не позволял нигде пристать к земле. Они проходили на расстоянии нескольких сотен миль восточнее побережья Японии, но никогда не заходили туда, поскольку политика изоляции, более полувека проводимая сёгунами династии Токугава, держала японские гавани закрытыми для большинства иностранных кораблей, и европейцы почти ничего не знали о географии Японии. Формоза располагалась еще дальше от маршрута этих галеонов, и в любом случае после ее завоевания китайцами европейцам было фактически запрещено туда заходить. Что касается группы Гавайских островов, то галеоны проходили южнее, когда шли на запад, и севернее, когда двигались на восток, и, насколько известно, европейцы никогда не видели этих островов.

К северу от маршрута галеонов, направлявшихся на восток, простиралась огромная область неведомого. Тихоокеанское побережье Северной Америки к северу от Нижней Калифорнии оставалось практически неизвестно, и протяженность этого континента являлась предметом самых разнообразных безумных догадок. То же самое касалось северного побережья Азии. Русские экспедиции, передвигавшиеся по суше, достигли Камчатки и начали завоевывать полуостров в самом конце XVII века. Никто не знал, ограничен ли Тихий океан сушей с севера, как Индийский, или он, как Атлантический, утыкается в барьер из островов и ледяных глыб, и существует ли между Азией и Америкой полоса открытой воды, которая может дать возможность обойти вокруг или пройти через Северную Америку, – пролив, который так долго и безуспешно стремились найти английские исследователи.

Из тысяч островов, испещрявших Тихий океан между экватором и тропиком Козерога, известны были совсем немногие. На первый взгляд это несколько странно, поскольку в XVI и XVII веках целый ряд исследовательских экспедиций пересекали океан в тропических широтах. Но эти острова были мельчайшими крупицами в окружавшем их огромном водном пространстве, и их с легкостью пропускали даже те корабли, которые проходили достаточно близко. Кроме того, даже открыв их, можно было их снова потерять из-за невозможности определить долготу и не всегда точно указанной широты. В результате штурманы следующих экспедиций не могли их найти. Самый известный пример – Соломоновы острова. Тасман, проплывая в 1643 году севернее Новой Зеландии, прошел мимо островов Тонга и Фиджи, но его отчеты, которые голландская компания не потрудилась спрятать, почти ничем не могли помочь тем, кто шел после него. Восточнее Тонга не было описано ничего интересного, только какие-то несущественные атоллы. И дело не в нехватке чернил, а в безжалостной силе ветров. Большинство исследовательских экспедиций входили в Тихий океан с запада, либо обогнув мыс Горн, либо через Магелланов пролив, либо выходили из порта Кальяо. Столкнувшись с трудностью при движении против ветра, они уходили далеко на север – в некоторых случаях дальше экватора – в поисках благоприятного ветра для движения на запад. За исключением Новой Зеландии и Гавайских островов, большинство основных групп полинезийских островов располагаются между 10° южной широты и тропиком Козерога. Путешественники, начиная с Магеллана, проходили намного севернее.

К югу от тропика Козерога лежала другая, еще большая по размеру область неведомого. Никто точно не знал, является ли пространство между Новой Зеландией и Чили в основном сушей или водой. Знание о южном континенте относились к сравнительно глубокой древности. Ортелиус указал на карте его предположительную форму, а некоторые исследователи южных океанов – не только Тихого – утверждали, что видели его мысы и возвышенности. Но в Атлантическом и Индийском океанах его северное побережье, если оно вообще там было, должно было находиться намного южнее, в то время как в большой области неизвестного в Тихом океане имелось достаточно места для огромного массива земли, простиравшегося к северу от южного тропика. Голландцы, когда впервые узнали о континенте, который теперь зовется Австралия, часто называли его Великая южная земля. Однако Тасман, обходя его по кругу, хотя и на большом расстоянии от берега, доказал, что Новая Голландия не является частью Terra Australis, или это скорее Terra Australis Cognita. Terra Australis Incognita должна была располагаться отдельно и дальше к востоку, и Новая Зеландия, которую открыл Тасман, должна была быть ее частью, как и земля, которую, как утверждал Хуан Фернандес, он видел в 1563 году к западу от островов, носящих его имя, или «длинный участок красивой возвышенности» – вероятно, Лос-Десвентурадос, – которую видел буканьер Эдвард Дэвис в 1687 году, о чем он сообщил Дампиру. Если все эти места соединялись в один протяженный берег, то он проходил через 100° долготы – действительно континентальный масштаб. Тем не менее долгие годы не делалось никаких попыток найти этот гипотетический берег, и в XVIII веке вопрос оставался загадкой для географов и вызовом для путешественников.

В конце XVII и начале XVIII века интерес к исследованиям вспыхнул с новой силой не только со стороны крупных торговых корпораций, но и среди частных искателей приключений. Первыми были буканьеры-путешественники – часть «диаспоры» карибских головорезов, чье присутствие на Тихоокеанском побережье Южной Америки и в Индийском океане уже давало о себе знать. Они заходили и в Ост-Индию, Австралию и западную часть Тихого океана. Открытия, конечно, не были их основным мотивом. Они рыскали по дальним берегам в поисках «страны, которая позволит себе [пустить] нас», выражаясь словами Коули, и охотились на суда других людей. Синдикаты частных инвесторов нанимали кое-кого из них капитанами приватиров. Некоторые совершили знаменитые путешествия, в том числе кругосветные: Коули (1683–1686 гг.), Дампир (1679–1691 гг.), Дампир, Фаннел и Клиппертон (1703–1707 гг.), Вудс Роджерс с Дампиром в качестве лоцмана (1708–1711 гг.), Шелвок и Клиппертон (1719–1722 гг.). Дампир был всего лишь одним из числа тех из них, кто существенно пополнил знания в области географии. Несмотря на его буканьерское прошлое, по своему характеру он был настоящим исследователем, любознательным, критичным, настойчивым и храбрым. Его качества не остались незамеченными, и в 1699 году ему дали военный корабль, чтобы он отправился в исследовательское путешествие к берегам Австралии. Бедный старый «Роубак» был до того гнилым, что по пути домой затонул – к счастью, в гавани острова Вознесения, – но на нем Дампир проплыл между Новой Гвинеей и Новой Британией и, таким образом, «отрубил» большой остров от континентальной части Австралии. О самой Австралии у него сложилось невысокое мнение: безводная, мало населенная «самыми жалкими людьми в мире». Он не видел ее приятного восточного побережья, это осталось Куку.

Значимость этих буканьеров-исследователей заключалась в их умении четко выражать свои мысли. Они писали рассказы и описания, некоторые из них были опубликованы – сильно отредактированными, дабы не оскорблять общественных приличий, – под именем капитана Хэка. Книга Дампира пользовалась заслуженной популярностью и заставила ученую и официальную Англию отнестись к нему благосклонно. Его репутация, хотя он сетовал, что она «страшно пострадала» из-за утраты «Роубака», уже сложилась благодаря книге. Со времен Хаклюйта и Перчаса на английском языке появлялось очень мало литературы о путешествиях. Рассказы буканьера положили начало новой серии «Путешествия»: «Путешествия Черчилля», «Путешествия Астли», «Путешествия Харриса». Вторая оказала особенно большое влияние после своего второго издания в 1744–1748 годах под редакцией замечательного экономиста, историка и политического обозревателя Джона Кемпбелла. В середине XVIII века эти увесистые фолианты, пережившие множество изданий, вместе с книгами по теологии заняли свое место главного элемента любой хорошо оборудованной частной библиотеки. И в Англии, и во Франции они помогли подготовить сознание общества к второй эре географических открытий.

Поколение буканьеров-мореплавателей растянулось до 1720-х годов, но первое место в списке последних важных путешествий этого периода (и последнее крупное исследовательское путешествие голландцев) принадлежало не буканьеру, а богатому юристу, отошедшему от дел в Батавии. Экспедиция Роггевена 1721–1722 годов не отличалась особенной оригинальностью как в планировании, так и в исполнении. Она двигалась на запад, придерживаясь болееменее того же маршрута, что и многие другие. Роггевен, можно сказать, присоединился к процессии. Однако ему удалось пройти по Тихому океану на чуть большей широте и упорно двигаться на запад дальше, чем его предшественники. Наградой ему, помимо множества мелких атоллов, стало открытие острова Пасхи и нескольких островов из Самоанского архипелага. Здесь он оказался среди довольно больших обитаемых островов, а не просто голых скал или полузатонувших рифов. Как до него Тасман, но, в отличие от Уоллиса после него и совсем не так, как Кук (в этом контрасте можно увидеть различие качеств этих людей), Роггевен сразу же напал на полинезийцев. Неуверенность, вплоть до убийства, отличала многие более ранние путешествия по Тихому океану, и с этим обычаем было трудно расстаться.

Роггевен искал Terra Australis, и, хотя не нашел ее, его отчеты сильно воодушевляли тех путешественников более поздних времен, которым хотелось верить в ее существование. Правда, все произошло не сразу. Богатые люди, которым, как Роггевену, хотелось снаряжать собственные экспедиции, встречались редко. Люди из разряда Коули, Дампира, Шелвока – неприкаянные морские странники, готовые раздобыть корабль где угодно, – тоже появлялись нечасто. Большинство капитанов с буканьерским прошлым к тому времени ушли на покой и не выходили в море, или получили чины в военно-морском флоте, или умерли, или были повешены. Большие компании либо оставались равнодушны к исследованиям, либо относились к ним ревниво и враждебно в зависимости от того, кто ими занимался и где. (Путешествие Роггевена отчасти спонсировала голландская Вест-Индская компания, но его корабли, как и корабли Ле-Мера на сто лет раньше, по прибытии в Батавию были арестованы служащими Ост-Индской компании, и отпустили их только после долгих судебных разбирательств.) Что касается правительств как единственно возможных других инициаторов исследований, то они пока не проявляли к этому интереса. Таким образом, после Роггевена последовала пауза, которую нарушило только путешествие Буве 1738–1739 годов. Буве открыл обрывистый, покрытый снегом остров в Южной Атлантике, носящий его имя, но принял его за часть большой земли и назвал мысом Обрезания, ошибочно посчитав еще одним свидетельством существования Южного континента.

Следующее кругосветное плавание, которое совершил Энсон в 1740–1744 годах, не было ни налетом, ни исследовательской экспедицией. Если не считать того, что Энсон был уважаемым военно-морским офицером, сражавшимся с врагом во время объявленной войны, то его плавание походило больше на путешествие Дрейка, чем на экспедиции Байрона или Бугенвиля. Несмотря на то что его плавание мало что добавило в копилку знаний, косвенно оно имело огромную важность для исследования Тихого океана. Оно сопровождалось хорошими отчетами и привлекло большое внимание. Оно усилило опасения испанцев, укрепило надежды англичан и вызвало у французов желание совершить что-нибудь подобное. Оно напомнило правительствам о коммерческих возможностях тихоокеанских побережий, как восточных, так и западных. Оно продемонстрировало осуществимость и проблемы военно-морских операций в Тихом океане. Оно подчеркнуло значимость баз, расположенных на входах в Тихий океан, желательно островных баз, где, не раскрывая свое нежелательное присутствие испанским властям, флотилии могли бы отдохнуть и пополнить запасы, избежав таким образом ужасных потерь от цинги, от которых пострадала команда Энсона. Таковы были аргументы, которые признало бы любое адмиралтейство. Основываясь на них, энтузиасты поисков Южного континента, сторонники исследований в целом, географы, натуралисты и астрономы смогли бы воплотить в жизнь свои далекоидущие планы.

Между возвращением Энсона в Англию в 1744 году и прибытием Кука в 1775-м появился ряд талантливых работ, суммировавших свидетельства существования южных континентов и островов и призывающих к действию. Они отличались от популярных сборников «Путешествий» (поскольку были нацелены скорее убеждать, чем развлекать), но, естественно, имели с ними определенную связь. Одна из этих работ – введение Кемпбелла к «Путешествиям Харриса» 1744 года издания. Кемпбелл ратовал за исследование восточного побережья Новой Голландии/Новой Гвинеи. На основании свидетельства Кироса он считал, что там могли выращиваться специи и другие ценные культуры, и хотел использовать поселение Дампира в Новой Британии для торговли. Кроме того, он думал, что Компании Южных морей следует оправдать свое название, начав отправку рабов из Новой Гвинеи с целью продажи их в Чили и Перу. Для этого понадобилась бы база и порт захода на острове ХуанФернандес. Если, как думал Кемпбелл, скорее всего, существует другой Южный континент, incognita, и если он окажется обитаемым и продуктивным, тогда Хуан-Фернандес будет полезен и для торговли. Он был низкого мнения об испанском имперском правительстве и не ждал серьезного сопротивления. Кемпбелл являлся ортодоксальным меркантилистским экономистом, очень уважаемым в Сити, определенно, не мечтателем, и его слова имели вес. Однако его памфлет (действительно, это был именно памфлет) касался только одного аспекта целей исследования. Шарль де Бросс, французский юрист – географ – философ, в своей Histoire des Navigations проделал работу, более полно представляющую свою эпоху. Де Бросса интересовала не только торговля (которую он, впрочем, не презирал), но и знание, и французская миссия продвижения цивилизованного общения. Он твердо верил в существование обитаемого Южного континента и приводил аргументы, основанные не только на свидетельствах путешественников, но и на теоретической необходимости. Для человека, который представлял себе мир огромным, красиво задуманным, тонко сбалансированным механизмом, который находил в географии удовлетворение как рациональное, так и эстетическое, Южный континент в самом деле был необходим. Предварительные шаги, которые де Бросс рекомендовал сделать, чтобы способствовать открытию Terra Australis, во многом совпадали с тем, что предлагал Кемпбелл: создание поселения в Новой Британии и базы на острове Хуан-Фернандес. (Он, как и Кемпбелл, принимал во внимание возражения Испании. Испанцы, несмотря на династическое соглашение, противились появлению французских поселенцев почти так же сильно, как и появлению английских пиратов, и в конце Войны за австрийское наследство решили сами укрепить Хуан-Фернандес. Когда в 1767 году Картерет на своем корабле «Суолоу», отчаянно нуждавшемся в пополнении запасов, попытался пробился туда, его предупредили, что он должен следовать дальше на запад.)

Книга де Бросса появилась в 1756 году, в начале Семилетней войны, так что ее влияние на практическую сторону проблемы оказалось отложено. Однако восприняли ее очень серьезно. Кук в 1768 году имел при себе экземпляр. В Англии изложенные в ней идеи получили широкое распространение благодаря Калландеру, который присвоил себе аргументы де Бросса, не ссылаясь на него, но вместо Франции применил их к Англии. Результат его беспардонного пиратства (мысли Кемпбелла он присваивал себе точно так же, как идеи де Бросса), красноречиво говоривший об обычаях того времени, оказался весьма популярным, но не стал стандартом английской теории о Южном континенте. Он уступил место намного более научному, более уверенному, но столь же нереалистичному изложению Александера Далримпла. Далримпл был человеком невезучим и имел несчастье оказаться в тени гения, что он воспринял очень тяжело. Его можно обвинять в самомнении и в отсутствии интеллектуальной дисциплины, но он не был ни глупцом, ни шарлатаном. Он был усердным собирателем и издателем карт. Записи об исследованиях Тихого океана он изучал с пристальным вниманием, практически не имевшим равного в его время. Когда в 1765 году он вернулся в Англию с Востока, то пять лет служил в Ост-Индской компании и сам совершил путешествие с исследовательской и коммерческо-дипломатической целью на острова Сулу. Какое-то короткое время он занимал пост губернатора захваченной Манилы. Он был инициатором политики, следуя которой Британия стремилась обосноваться на севере Борнео и на юге Филиппин, чтобы, обойдя голландцев и испанцев, создать цепь факторий, соединяющую коммерчески ее предприятия в Индии с южным побережьем Китая. Во времена самого Далримпла эти планы коммерческого империализма не привели к большим результатам, хотя позднее некоторые из них были успешно реализованы. Но помимо всего этого, Далримпл являлся страстным приверженцем содействия открытиям. В 1769 году Королевское общество всерьез рассматривало его как человека, которому можно поручить задачу наблюдения за прохождением Венеры над Южными морями, что стало целью первого путешествия Кука, но Далримпл захотел командовать кораблем, в чем Адмиралтейство совершенно резонно ему отказало. В результате и вести наблюдения, и командовать кораблем поручили Куку. Горько разочарованный, Далримпл засел за работу по изложению и публикации своих взглядов на Южный континент. Он был убежден в его существовании отчасти по теоретическим соображениям, сходным с соображениями де Бросса, но в еще большей степени на основании многочисленных докладов исследователей о земле, которую они видели. Он собрал эти доклады вместе, чтобы, можно сказать, создать из них побережье. Его предположение об оседлом населении в 50 миллионов человек или даже больше было чистым вымыслом, но само побережье не выглядело чем-то невероятным. Десятки островов, которые видели моряки, действительно могли предполагать, что это континентальный шельф. Далримпл и его современники не знали, что юг Тихого океана представляет собой необычный феномен: глубоко погруженное морское дно испещрено тысячами возвышающихся пиков, некоторые из них выступают над водой. Странная особенность второй эры открытий – это оптимизм и уверенность, исходившие от теоретиков, и скепсис, характерный для исследователей-практиков. Классическим выражением этого скепсиса являются слова Бугенвилля: «Je tombe d’accord que l’on conçoit difficilement un si grand nombre d’iles basses et de terres presque noyées, sans supposer un continent qui en soit voisin. Mais la Géographie est une science de faits…»[89] Большой труд Далримпла вышел в окончательном виде в 1771-м, в том же году, когда и работа Бугенвилля. На следующий год Кук отправился в свое второе исследовательское путешествие, великое путешествие, которому суждено было поместить Terra Australis в водах Тихого океана. Карьера Далримпла не закончилась унижением. Он снова служил в Индии в качестве члена мадрасского совета, а в 1795 году стал первым гидрографом военно-морского флота. Однако ни одна из его должностей не была связана с открытиями.

Вторая эра открытий – систематическое исследование Тихого океана совместно с военно-морскими офицерами и учеными – началась сразу же после окончания Семилетней войны и продолжалась во время и после Войны за независимость Америки. Фактически это был перенос военного соперничества в сравнительно мирную сферу деятельности, которым занимались не коммерческие компании или частные авантюристы, а правительства при содействии ученых. Французам Тихий океан давал надежду на компенсацию тех огромных потерь, которые они понесли в Америке. Британцам тоже, поскольку Тихий океан мог компенсировать если не потери, то разочарования от положения дел в Америке. Вест-Индия была не такой прибыльной, как раньше, а победа в Северной Америке, похоже, не принесла ничего, кроме проблем, обид и затрат. В кругах некоторых влиятельных персон обозначилась тенденция к смещению интересов и надежд с империи плантаций на Западе на империю торговли на Востоке. Тогда каким же привлекательным – вдвойне привлекательным – казалось предложение установить контакт с неизвестными землями в Тихом океане, но, как осторожно настаивал Далримпл, «не с целью колонизации, не с целью завоевания», а с целью «дружеского общения и взаимной пользы». Для испанских властей, по-прежнему заявлявших о своей монополии на судоходство, разговоры о дружеском общении выглядели, конечно, завуалированной угрозой, а удовлетворение научного любопытства – просто предлогом. Французским государственным мужам испанская одержимость Тихим океаном порой казалась такой же раздражающей, как английская фанаберия. Шуазель, например, ясно высказывался, что если англичане намерены задевать чувствительность испанцев в этом вопросе, то союзнические обязательства не должны мешать французам делать то же самое. Таким образом, все заинтересованные стороны были озабочены наличием доступных баз.

Большая серия путешествий по Тихому океану началась в 1764 году с высадки Бугенвилля на Фолклендских островах, за которой через несколько месяцев последовало официальное байроновское «вступление во владение» (причем оба ничего не знали друг о друге) и размещение британского гарнизона в Порт-Эгмонте. Забавная, но вместе с тем опасная игра, в которую играли англичане, французы и испанцы на этом ветреном, омытом дождями архипелаге, уже упоминалась. В конце концов эти острова все оставили, но процесс пошел. Байрону были даны указания искать землю на юге Атлантики (где он не нашел ничего, кроме Фолклендских островов), а затем, выйдя в Тихий океан, двигаться на север и искать проход в Атлантику в регионе, который Дрейк называл Новый Альбион. Байрон проигнорировал эти указания и, как делали другие, поплыл по Тихому океану в тропики. Однако прошел слишком далеко к северу, чтобы сделать какое-нибудь важное открытие, поэтому вернулся в Англию через Тиниан из группы Ладронских островов и Батавию. Байрон совершил самое быстрое кругосветное путешествие для своего времени: год и 11 месяцев. Но это было не то, за чем его послали. В остальном его путешествие не отличалось ничем выдающимся. В том же 1766 году его фрегат «Долфин» снова отправился в море, но теперь под началом Уоллиса. Инструкции, данные Уоллису, обозначили радикальное изменение намерений. Он должен был искать «землю или острова большого размера… между мысом Горн и Новой Зеландией». Он должен был искать огромный Южный континент и в какое-то мгновение, похоже, чуть не нашел его. Он двигался по Тихому океану на широте чуть более высокой, чем Байрон, и, проходя вблизи южной оконечности островов Туамоту – отвесных, неприступных и населенных птицами, – увидел на фоне июньского заката крутые вершины большого острова. Казалось, это даже больше, чем остров, поскольку вдалеке на западе и на юге появились ряды высоких гор. Конечно, гряды закатных облаков – это обычное явление в тропиках, но они казались такими реальными команде корабля, такими реальными, что Уоллис из страха оказаться запертым в какойнибудь бухте повернул в сторону «самого северного из видимых островов», острова Таити. Корабль, пробивая носом прибой, вошел в залив Матавай, не самое лучшее место для стоянки, но достаточно хорошее (оно послужило Куку и после него Блаю), и в течение месяца «Долфин» стоял там, набирая воду, восстанавливая здоровье матросов и налаживая (после нескольких небольших стычек) дружеские отношения с приветливыми, несмотря на клептоманию, обитателями. Уйдя с Таити, Уоллис не сделал попытки изучить предполагаемый континент, чем очень разочаровал по меньшей мере одного из своих офицеров. Он, без сомнения, поступил благоразумно, оставив другим изучать эту землю. В путешествиях такого рода обычно нанимали два корабля, но Уоллис был один, поскольку из-за плохой погоды он потерял контакт со своим кораблем сопровождения «Суолоу» еще у берегов Чили. Кроме того, Уоллис заболел и хотел вернуться в Англию. Таити сам по себе был ценным открытием; Уоллис сделал достаточно. Вернувшись в Англию, он по стопам Байрона поспешил сообщить о своих открытиях и узнал, что еще одна экспедиция готовится к отплытию. Это был «Эндевор» Кука.

Пропавший «Суолоу» не затонул, хотя был близок к этому. Но домой тоже не вернулся, что мог бы сделать вполне оправданно. «Суолоу» был дырявой неудобной посудиной, которую никогда не следовало нанимать для такой цели, но его капитан Картерет, выдающийся офицер, обладавший качествами настоящего исследователя, которых недоставало Байрону и Уоллису, отказался оставить нерешенной разрешимую проблему. Во время сложного перехода по бушующему Тихому океану, когда он постоянно пытался двигаться к югу, преодолевая ветер, гнавший его к северу, Картерет систематически оглядывался по сторонам в поисках любых земель, которые мог заметить вблизи своего маршрута. Он окончательно удалил с карты землю Дэвиса, открыл Питкэрн, невзирая на то, чего это стоило, прошел в нескольких сотнях миль южнее Таити, не найдя там никакого континента, заново открыл Санта-Крус Кироса, проплыл через Соломоновы острова, не распознав их, поскольку они оказались намного западнее того места, которое указал Менданья. Он открыл и прошел через пролив, отделяющий Новую Ирландию от Новой Британии, увидел и дал название Адмиралтейским островам, в заливе Бонтейн на Целебсе, как мог, залатал свой безумный корабль (несмотря на враждебность макассарских голландцев) и встал на якорь в Спитхэде в мае 1769-го, годом позже возвращения Уоллиса и через девять месяцев после отплытия Кука. Его путешествие стало триумфом мужества и профессионализма.

При возвращении домой через Атлантику «Суолоу» был капитально отремонтирован, и о нем сообщил «Будоз» Бугенвилля, который тоже возвращался из исследовательского путешествия по Тихому океану. Француз возражал против британских авантюр в этом регионе и собственнического отношения к нему со стороны испанцев. Бугенвилль в третий раз отправился на Фолклендские острова в 1767 году, чтобы передать их испанцам, и в начале следующего года отплыл в Тихий океан, получив разрешение испанского правительства, которое в данных обстоятельствах не могло отказать, хотя ему это совсем не нравилось. Его корабли – фрегат и складское судно – были судами военно-морского флота, а данные ему указания, сходные с теми, которые получил Уоллис, но более широкомасштабные, исходили от морского министерства. Сам он был профессиональным военным и все свои знания о навигации получил из книг или из плаваний, в которых участвовал в качестве пассажира. Для этого плавания ему присвоили временное звание capitaine de vaisseau[90], и это назначение, похоже, нисколько не возмущало его офицеров, среди которых было несколько знающих штурманов. Интересный факт, свидетельствовавший о сравнительно непрофессиональном характере французского военно-морского флота того времени. Бугенвилль стал первым из командоров-исследователей, который имел при себе ученых – астронома Вернона и ботаника Коммерсона, оба были выдающимися людьми, рекомендованными Броссом и Буффоном соответственно. Кроме того, на борту с ним был принц Нассау-Зиген, по-видимому возжелавший приключений. Проблема включения гражданских специалистов в повседневную жизнь военных кораблей была непростой, и потребовался опыт многих путешествий, чтобы выработать соответствующие договоренности и распорядок. Эксцентричные черты пассажиров Бугенвилля – склонность принца к дуэлям, причудливый юмор Коммерсона и его камердинер-трасвестит – провоцировали то ссоры, то эпизоды, близкие к фарсу. Но Бугенвилль был человеком тактичным, а также храбрым и умным, и путешествие в целом шло хорошо.

Маршрут Бугенвилля от мыса Пиллар пролегал близко к маршруту Уоллиса. Как и Уоллис, он обнаружил Таити, хотя воспользовался другой стоянкой. Как и Уоллис, он «вступил во владение», хотя этот формальный акт не имел сиюминутных последствий (по-настоящему французские военно-морские силы оккупировали остров только в 1843 году). Имя Бугенвилля тесно связано с Таити. Это его бюст, а не Уоллиса, украшает набережную Бир-Хакейм в Папеэте. Он, как никто из его современников, оценил символическое значение этого красивого хрупкого острова, ту власть, которую он захватил над воображением европейцев на сто с лишним лет. Он был очарован таитянами, этими не-такимипростыми детьми природы, и сам, видимо, им тоже нравился. Возможно, это канадский опыт помог ему в общении с «индейцами» тихоокеанских островов. Его отношение нашло классическое выражение в названии, которое он дал этому месту. Британские исследователи чинно и с сознанием долга назвали группу островов, к которой относится Таити, острова Общества. Для Бугенвилля Таити был Новой Киферой. И все же он пробыл там всего две недели. Он поплыл на запад, держась примерно 15° южной широты, прошел мимо островов самоанской группы, мимо Новых Гебридов, мимо острова, который Кирос назвал Аустралиядель-Эспириту-Санто, где он имел возможность сравнить неприветливых меланезийцев с идиллическим народом Новой Киферы. Продолжая путь на запад, он зашел дальше, чем все его предшественники, плававшие вблизи этой широты, пока буруны на подходе к Большому Барьерному рифу не подсказали ему сменить курс. Тогда он пошел на северозапад, мимо Соломоновых островов (которые, как и Картерет, тоже не смог распознать), мимо архипелага Луизиада, усеянного, как и теперь, тучами птиц, до Новой Британии (где обнаружил следы пребывания Картерета, но ничего, чем мог бы пополнить свои запасы) и, обойдя Новую Ирландию, прибыл в Батавию и оттуда отправился домой, куда добрался весной 1769 года.

Как оказалось, эти четыре путешествия, нанесенные на карту, имели больше сходства, чем различия. Каждое из них, в сущности, состояло из пересечения Тихого океана по диагонали с востока на запад на широтах, где превалируют ветры, благоприятствующие такому курсу. Огромные пространства дальше на юг, где на широтах Новой Зеландии можно было бы найти новый континент, остались неизведанными. Преграда в виде юго-восточного ветра, который удерживал Бугенвилля и всех остальных в тропических широтах центральной части Тихого океана, была преодолена благодаря решимости, мастерству и уму Кука. Кук стал центральной фигурой второй эры открытий. Тот самый моряк-исследователь в «Век разума», человек, настолько подходящий по своей подготовке и своему характеру для выполнения задач, которые он был призван исполнить, что впору поверить в заговор судьбы. Что касается его подготовки, то время, которое он провел, занимаясь торговлей углем, дало ему знание прибрежного судовождения гораздо более полное, чем имели возможность получить большинство офицеров военного флота. Отмели между Темзой и Хамбером подготовили его к встрече с Барьерным рифом. Пять лет занятий картографированием на реке Святого Лаврентия сделали его экспертом, прекрасным штурманом и морским наблюдателем. Ньюфаундленд подготовил его к Новой Зеландии. Все это, конечно, дополнило рутинное профессиональное мастерство человека, который семь лет служил помощником капитана и штурманом на линейных кораблях, участвовавших в военных операциях.

Разнообразный опыт Кука и его впечатляющие профессиональные способности были хорошо известны Адмиралтейству до его назначения на «Эндевор». Но господа адмиралы, конечно, не могли знать о его превосходном таланте командовать в кризисных ситуациях (он никогда раньше не командовал ни одним судном), о его замечательной способности к интеллектуальному развитию, о его твердой привычке к дисциплине в мыслях и в поведении. В отношении последнего его можно сравнить с Байроном и Уоллисом, которые, оказавшись вне досягаемости господ из Адмиралтейства, были не прочь забыть об их предписаниях. Кук воспринимал данные ему инструкции буквально и никогда не отступал от них, если не считать того, что он делал больше, чем от него требовалось. Все эти качества проявились в путешествии «Эндевора». Возможно, Паллисер угадал их раньше. Куку везло с вышестоящими военно-морскими чинами, с которыми ему приходилось иметь дело. Паллисер рано распознал его способности, а Сэндвич стал ему настоящим другом. Ему, как мы видели, везло с кораблями, с их оснащением и резервами. Во всех трех путешествиях ему везло и с офицерами, хотя не все из них были специально отобраны (по крайней мере самим Куком), но они были компетентны, преданны и полны энтузиазма. Некоторые уже имели опыт путешествий и в основном оказались способны учиться у Кука. Некоторые – Рью, Блай, Ванкувер – позднее стали известны сами по себе. Куку повезло с его учеными компаньонами, по крайней мере в первом путешествии. Бэнкс, это испорченное дитя фортуны, временами мог быть нелюбезным и раздражительным, Соландер – безответственным, но оба были людьми поистине выдающимися, и поладить с ними было намного проще, чем с Коммерсоном и принцем Нассау-Зигеном. Ежедневные беседы с ними в большой каюте «Эндевора» вносили свой вклад в образование самого Кука. И наконец, ему повезло с тем, как сложились обстоятельства к моменту его отплытия. Это было время больших надежд. Далримпл только что закончил свою первую более короткую книгу о Южном континенте и великодушно дал Бэнксу в дорогу подготовленный к публикации экземпляр. Уоллис только что вернулся со своим докладом о Таити и о пиках предполагаемого континента, которые видел к югу от него. Кук понял: чтобы преодолеть трудности с исследованием южной части Тихого океана, жизненно важно иметь базу, где корабли могли бы пополнить запасы и ждать, если надо, месяцами, когда подует нужный ветер и погода обретет необходимую мягкость. Для этого подошел бы Таити. Более того, Таити стал бы подходящим местом, с которого можно было наблюдать прохождение Венеры в июне 1769 года – первая задача и явная цель экспедиции.

Итак, «Эндевор» двинулся на Таити, взяв почти прямой курс на северо-запад от мыса Горн (таким образом, невольно удаляясь от побережья возможного континента на несколько сотен миль). На Таити он пробыл три месяца. Ученые наблюдали, изучали, описывали и строили предположения, а команда наслаждалась пребыванием в этом раю. Понаблюдав за Венерой не слишком успешно (хотя не по своей вине), Кук отплыл, чтобы выполнить секретную часть своих предписаний. Он должен был плыть на юг в поисках гористого побережья, о котором сообщил Уоллис. Если бы он не нашел землю, ему следовало бы повернуть на запад на 40° южной широты. На этой широте он нашел бы восточное побережье Новой Зеландии, возможно, полуостров Terra Australis, западный берег которого бегло обследовал Тасман более ста лет назад. Кук провел шесть месяцев, обследуя побережья двух огромных островов и разделявший их пролив, который теперь носит его имя. Это обследование, несмотря на быстроту и препятствовавшую ему плохую погоду, поражало своей точностью всех изучавших его картографов более поздних времен. Возникали и психологические трудности: удивительно, с каким упорством и даже страстностью компаньоны Кука, особенно Бэнкс – этот образованный представитель эпохи, характерной чертой которой принято считать скепсис, – держался своей веры в то, что Новая Зеландия – полуостров. Однако обследование разрешило спор, и вместе с этим были завершены задачи экспедиции. Теперь Кук мог выбирать обратный маршрут либо на мыс Горн, либо на Вест-Индию или мыс Доброй Надежды. Опасности южной зимы в море на высокой широте и состояние оснастки корабля определили его выбор. Но характерно, что он взял на себя дополнительную задачу: по дороге он сделал большой крюк на запад, чтобы найти и изучить неизвестное восточное побережье Новой Голландии, и пошел вдоль него на север. Конечно, Кук не открыл Австралию, но открыл, что Австралия не просто пустыня, что ее прибрежные земли на востоке обитаемы, довольно приятны и представляют большой научный интерес. С точки зрения практических последствий самым важным из его открытий, вероятно, стало открытие Нового Южного Уэльса. Его решимость «продолжать держаться вдоль побережья в нашем пути на север» завела его в пугающий лабиринт Барьерного рифа, и затем подтвердила существование пролива Торреса, в чем он так долго сомневался. Затем была Батавия, где дизентерия и малярия подорвали здоровье команды, которой благодаря стараниям Кука не коснулась цинга. Наконец, в июле 1771 года он вернулся домой, где его ждала общенациональная слава, хотя в кругах ученых-любителей шептались, что этой славы в большей степени достоин не Кук, а Бэнкс.

Адмиралтейство лучше знало, что к чему. Оно сразу приняло решение о втором путешествии, и в качестве командира не рассматривало никого, кроме Кука. Это путешествие требовало новой и более широкой стратегии исследований. Теперь стало ясно, что искать Южный континент в Тихом океане нужно к северу от 40° южной широты. В Атлантике ситуация была не такой ясной, и там требовал исследования мыс Обрезания, найденный Буве на 54° южной широты. В результате Кук предложил совершить полное кругосветное плавание на высоких широтах Южного полушария. Чтобы использовать преимущества благоприятных ветров, плавание должно было проходить на восток от мыса Доброй Надежды. Пересечение Индийского и Тихого океанов следовало проводить при летней погоде, чтобы корабли могли запастись водой и продовольствием «в более благоприятных широтах». Для этого нельзя было полагаться на случайные поставки с попутных островов, и требовались даже более надежные базы, чем во время путешествия «Эндевора». Опыт этого путешествия и определил выбор – Куин-ШарлоттСаунд в Новой Зеландии и Таити. Для экспедиции требовалось иметь два корабля. Судьбоносная коралловая глыба, воткнувшаяся, как затычка, в бок «Эндевора» в Барьерном рифе, оставила глубокий след и в сознании Кука.

Предложения Кука стали, по сути, его инструкциями. В июле 1772 года «Резолюшн» и «Эдвенчер» вышли из Плимута в сторону мыса Доброй Надежды. Спустя три года «Резолюшн» встал на якорь в Спитхеде. В целом это путешествие стало триумфом творческого планирования, тщательной подготовки и блестящего исполнения, не считая, правда, одной неудачи – не удалось совместное плавание двух кораблей – характерной для многих путешествий XVIII века. «Эдвенчер», которым командовал Фюрно, дважды терял связь с Куком и вернулся в Англию за год до него. «Резолюшн», совершив кругосветное плавание между 50° и 60° южной широты, полностью выполнил все, что было задумано, и даже больше. Двигаясь по своему основному маршруту, Кук сделал шесть огромных петель в сторону – три на юг, одну в Атлантику и Индийский океан и две в Тихом океане. Все три последних доходили до антарктических льдов, причем одной не хватило всего сотни миль до самого континента Антарктиды. Две первые были зимними походами в тропиках. Первый поход, совершенный в 1773 году от Новой Зеландии в Туамотус, Таити, Тонга и снова в Новую Зеландию, проходил в уже исследованных водах, однако и он дал много новой информации. Второй поход 1774 года стал уже сам по себе выдающимся путешествием, полным открытий, – прямо к северу от Антарктики до острова Пасхи, потом Маркизы, Таити, Ниуэ, Тонга, Новые Гебриды, Новая Каледония и, наконец, приятный остров Норфолк (последующая история которого оказалась далеко не приятной). Потом Новая Зеландия и месяц отдыха перед длинным плаванием на восток до мыса Горн и финальное атлантикоантарктическое путешествие, во время которого Куку при самой отвратительной погоде пришлось оправдывать сомнения относительно мыса Обрезания, он же остров Буве. Иногда говорят, что это ошеломляющее путешествие дало преимущественно отрицательные результаты, но результаты второй петли в тропиках были в высшей степени положительными. У Кука была с собой двухтомная Historical Collection, и, куда бы он ни двинулся, повсюду можно было видеть, как указанные без всякого критического осмысления открытия, сделанные во время предшествующих путешествий, растворяются в воздухе или материализуются в реальные острова, нанесенные на карту. Кроме того, следуя на запад от Тонга, Кук отошел от более-менее известной Полинезии и обнаружил совершенно неведомый мир Меланезии – и в очередной раз стал первооткрывателем, а не только верификатором. Находясь на огромном пространстве, усеянном островами, которые он назвал Новыми Гебридами, он нашел время провести обследование, сравнимое с его более ранним и более известным картографированием Новой Зеландии. И все же в отношении главной цели результат его путешествия действительно был отрицательным. Никакого обитаемого Южного континента не было. Да, возможно, континент существовал, иначе откуда в море взялись миллионы и миллионы тонн пресноводного льда? Но если он существовал, то был неприступным, необитаемым и скрытым за бастионами льда.

В то время пока Кук отсутствовал, внимание Адмиралтейства и Королевского общества привлекла еще одна вечная проблема географии – Северо-Западный проход. Интерес англичан к поискам этого прохода, утихший на много лет, снова оживился после заключения Утрехтского договора и сконцентрировался на Гудзоновом заливе. Продолжить поиски согласно своей хартии должна была Компания Гудзонова залива. Как всякое преуспевающее коммерческое предприятие, она неохотно тратила деньги на исследования, не имевшие непосредственной связи с ее собственной торговлей, а как монополист препятствовала тому, чтобы этими исследованиями занимались другие. Однако ее капитаны были единственными, кто обладал реальными знаниями обо всех сложностях этого залива, ее фактории являлись единственными и незаменимыми зимними базами, а ее хартия делала ее беззащитной перед общественными обвинениями в препятствовании исследованиям, особенно в 1745 году, когда за открытие судоходного прохода парламент назначил награду в 20 000 фунтов. В результате компания неохотно позволила подтолкнуть себя к сотрудничеству с Адмиралтейством и с частными группами и даже к кое-каким собственным изысканиям. Морские экспедиции, которые в 1720–1740-х годах обшаривали северо-западные берега залива, не нашли никакого прохода, поскольку в этом месте его не было. Надежды на его существование и правда основывались на весьма хлипком свидетельстве, на случайных наблюдениях за приливными течениями в заливе и на разных недостоверных докладах об открытиях, сделанных испанскими экспедициями, сообщавшими о «проливах», ведущих с Тихоокеанского побережья Северной Калифорнии через Гудзонов залив. Одна из задач Байрона, которой он пренебрег, состояла в том, чтобы исследовать обоснованность этих историй. Они не имели твердого основания и в 1767 году были опровергнуты служащим компании Сэмюэлем Хирном, который отправился по суше из форта Черчилль на северо-запад, чтобы проверить рассказы индейцев о медных шахтах, и который дошел до берегов Арктического океана в районе устья реки Соппермайн примерно на 72° северной широты. Хирн не искал морского прохода, но, если бы проход из Тихого океана в Гудзонов залив существовал, ему пришлось бы переходить через него. Однако свидетельство Хирна не являлось полным опровержением. Он сообщил, что видел рукав Арктического океана, не скованный льдом, что, видимо, подтверждало широко распространенное в то время мнение, что соленая вода не замерзает. Об Арктическом океане было известно – лучше сказать, в это широко и справедливо верили после путешествия Беринга в 1728 году, – что он соединяется проливом с Тихим океаном. Если Арктический океан представлял собой открытое пространство, содержащее только пресную воду и, следовательно, замерзавшее только зимой, то, возможно, по нему можно было бы проплыть в Северную Атлантику или по соответствующему проливу в залив Баффина. С помощью таких рассуждений географы-теоретики оказывали серьезное давление на Адмиралтейство, и особенно активен был Дейнс Баррингтон из совета Королевского общества, которого можно было бы назвать Далримплом севера. Баррингтон не обладал практическими знаниями по этому вопросу, но имел массу энтузиазма, некоторое политическое влияние и был другом Сэндвича. Соответственно, в 1773 году для исследования полярных регионов Атлантики была отправлена экспедиция Фипса на двух кораблях – «Рейсхорс» и «Каркасс». Оба были специально укреплены. На 80° северной широты Фипса остановила ледяная глыба – неудача, но не конец, поскольку это случилось намного дальше Арктического побережья, куда дошел Хирн, – кто мог знать, что теплое течение растопило лед к западу от Шпицбергена? – и, значит, возможность существования прохода в залив Баффина сохранялась. О северо-западной части залива Баффина больше никто ничего не знал. С 1616 года туда никто не заходил, и, значит, игра стоила свеч. На следующий год, 1774-й, появилась кое-какая информация, или дезинформация из-за плохого английского перевода записок фон Штелина, об открытиях, сделанных русскими в северной части Тихого океана. В соответствии с ними земля на восточной стороне Берингова пролива, Аляска, являлась не частью Северо-Американского континента, а большим ост ровом. Значит, существовал еще один пролив, расположенный намного восточнее Берингова и соединявший Тихий океан с Атлантическим. Фон Штелин являлся секретарем Санкт-Петербургской академии наук и одновременно членом Королевского общества. Казалось бы, его можно было считать надежным свидетелем, но он им не был. Даже Баррингтон скептически отнесся к утверждениям фон Штелина, но опровергнуть их не представлялось возможным. Его замечательный прямой и открытый для судоходства пролив, если бы он существовал, стал бы очень удобным подспорьем, и Адмиралтейство, составляя свои планы, не могло не принять во внимание эту возможность. В таком состоянии находились дела в 1775 году, когда в Англию вернулся Кук. Что могло быть более естественным для Адмиралтейства, чем посоветоваться насчет предполагаемой экспедиции с самым выдающимся исследователем своего времени? Что могло быть более естественным, что его без особого труда удалось соблазнить перспективой командовать этой экспедицией вместо почетной полуотставки?

В конце концов состоялись две экспедиции. Одна под началом Пикерсгилля, до этого дважды совершившего кругосветное путешествие с Уоллисом и с Куком, отправилась в путь в 1776 году на легком военном корабле, чтобы обследовать залив Баффина на предмет открытого прохода (и заодно разогнать всех американских приватиров, которые могли угрожать английской китобойной флотилии, базировавшейся на острове Диско). Пикерсгилля подвела тогдашняя теория морских льдов, и он был остановлен ими на 68° северной широты. (Китобои в удачный сезон заходили намного дальше, и Баффин в 1616 году дошел до 78° северной широты, но любой капитан китобойного судна знал, что в июле льды смещаются к югу.) От расстройства Пикерсгилль запил и по возвращении в Англию был отдан под трибунал и уволен со службы. Тем временем Кук с кораблями «Резолюшн» и «Дискавери» вышел в Тихий океан мимо мыса Доброй Надежды, Новой Зеландии, Тонга и Таити.

За тот период, пока Кук совершал два своих предыдущих путешествия, ряд французских исследователей – Сюрвиль, Марио дю Френс, Кергелен – побывали в Тихом и Южных океанах и сделали открытия, информация о которых дошла до Адмиралтейства. Кук прилежно удостоверился в расположении островов Принца Эдуарда, оправдал сомнения Крозета, проинспектировал остров Кергелена и признал его безлюдным и бесполезным. Он мельком коснулся воды у южного побережья земли Ван Дьемена (по-прежнему «самая южная точка Новой Голландии», в географии Тасмании нет никаких следов Кука). У Куин-Шаротт-Саунда он задержался на две недели и высадил там европейский домашний скот. Осмотрев острова Тонга, нанес их на карту, открыл несколько новых островов, высадил еще партию скота – в этом путешествии его корабли были настоящими ковчегами – и подробно расспросил о местной политической структуре и обычаях. На Таити он сделал открытие иного рода о том, что испанский фрегат, отправленный энергичным вице-королем Перу Аматом, побывал здесь три раза – в 1772, 1774 и 1775 годах. Его капитан «вступил во владение», предупредил обитателей, чтобы они не имели никаких дел с англичанами, и высадил двух францисканских фра – первых христианских миссионеров в Полинезии. Рейс «Агилы» стал последней безрезультатной попыткой испанцев отстоять свои исключительные права в открытой части Тихого океана (хотя на Тихоокеанском побережье Америки они по-прежнему были воинственно ревнивы, что с возмущением обнаружили англичане в заливе Нутка-Саунд). Из этого ничего не вышло. Францисканцы оказались трусоваты и во время третьего визита «Агилы» попросили забрать их с острова. Единственными следами их пребывания, замеченными Куком, если не считать испанских свиней, которые скрестились с местными и значительно улучшили поголовье, было здание миссии, собранное из бревен, предварительно обработанных в Кальяо, и деревянный крест на обратной стороне которого было вырезано напоминание, кто первым открыл остров. Затем Кук двинулся на восток к американскому побережью, но по дороге сделал очень важное открытие – группу разбросанных на большом расстоянии островов, названных им Сэндвичевыми, которые теперь носят имя самого большого из этих островов – Гавайи. Их обитатели были полинезийцами, очевидно име вшими много общего с таитянами. Они были то добродушными, то обидчивыми и всегда норовили что-нибудь украсть. Кук попытался выяснить, как они сюда попали, но на тот момент самым важным было то, что эти острова могли стать базой для арктических исследований, куда более удобной, чем Таити. Американское побережье, располагавшееся на западе, оказалось ближе, чем ожидали многие. Кук обнаружил его в марте 1778 года вблизи 45° северной широты. Он пропустил пролив Хуана де Фука, который ведет в Пьюджет-Саунд и отделяет остров Ванкувер от материка. Ни один человек, приближаясь к этому высокому берегу впервые, не подумал бы, что Ванкувер – это остров. Кук провел месяц в Нутка-Саунде, где занимался ремонтом и пополнением запасов, а затем несколько месяцев плавал вдоль побережья, изучая узкие морские заливы, отбрасывая их и составляя беглый обзор с максимальной тщательностью, которая была возможна при постоянных штормах и туманах. Он поворачивал то на северо-запад, то на запад, то на юго-запад, пока не наткнулся на пролив ЮнимакПасс и смог продвинуться на север, где за девять недель прошел по Берингову морю и Берингову проливу в Арктический океан. Там его остановили льды: не айсберги, а непрерывная стена соленого морского льда, протянувшаяся от Азии до Америки. Снова поражение, и поражение от того же противника, который остановил Пикерсгилля и многих других. Там не было судоходного прохода, то есть прохода, по которому могли бы пройти парусные корабли. Кук не отрицал, что какой-нибудь проход мог существовать. Сейчас мы знаем, что он существует и что специально укрепленные корабли с мощным двигателем могут пробить себе путь, но мнение Кука, подтвержденное детальным осмотром острова Ванкувер, произведенным в 1792–1795 годах, по-прежнему остается в силе: если проход существовал, он должен был быть намного длиннее, чем предполагалось, и забит льдом.

Вторая эра открытий не закончилась с возвращением кораблей Кука в 1780 году. Впереди были и другие морские экспедиции и люди, способные совершить их, – Маласпина и Ванкувер на Тихоокеанском побережье Северной Америки, Басс и Флиндерс на побережье Австралии, Лаперуз на обоих берегах Тихого океана, д’Антркасто на островах. Даже такие столпы консерватизма, как капитаны Ост-Индской компании, следуя моде, внесли свой вклад. Тем не менее после достижений Кука возникла атмосфера своего рода завершенности, которую чувствовали его последователи. Лаперуз отмечал, что, кроме «Татарского побережья», Кук мало что оставил ему для исследования. Благородное преувеличение, но в нем была доля правды. Морские исследования вошли в моду, но приносили все меньше результатов, поскольку того, что можно было открыть, осталось меньше. Если не считать неприступные регионы, окружавшие полюса, для мореплавателей осталось мало больших областей, которые были бы совершенно неизведанными. Штурманы последних десятилетий века, какими бы способными, дотошными и храбрыми ни были многие из них, лишь заполняли белые пятна в общем рисунке, сделанном Куком и его предшественниками. Можно сказать, они писали примечания к написанному Куком. Кук был крупнейшей фигурой второй эры открытий, так же как Магеллан был первым в эпоху Возрождения. В следующем поколении после Кука, как в поколении после Магеллана, географическая любознательность стала поворачиваться в сторону суши, в глубину огромных континентов. И главной заботой исследователей XIX века предстояло стать Африке. Ванкувер вернулся из своего большого обзорного плавания по северо-восточному побережью Тихого океана в 1795 году. В том же году Мунго Парк вышел из Гамбии, чтобы найти Нигер.

Поставить Кука рядом с Магелланом означает сделать серию сравнений между двумя эрами морских открытий. Корабли XVIII века были во много раз сложней и надежней по конструкции, чем корабли во времена Магеллана, а корабли, предназначавшиеся для путешествий, были обычно, хотя и не всегда, тщательно отобранными и приспособленными для этой цели. В XVI веке исследователей отправляли на тех судах, которые имелись под рукой. Практически всегда можно заподозрить, что в некоторых случаях, включая Магеллана, для такой рискованной цели намеренно выбирались старые и изношенные корабли. Кроме того, многие исследователи XVI века были штурманами-самоучками, а некоторые вообще не имели морской подготовки. В XVIII веке большинством исследовательских путешествий командовали профессиональные военно-морские офицеры. Вторая эра открытий действительно отмечена высоким уровнем профессиональной компетенции. Ее капитаны обычно знали, где они находятся, с точностью до градуса или около того. Делая свою работу, они уверенно ожидали, что благополучно приведут домой свои корабли и своих людей, и в большинстве случаев так и происходило. Лаперуз был трагическим исключением. Из путешествия Магеллана вернулся только один корабль из пяти и 18 человек из 200 или 300, и это не являлось исключением. У Кука было преимущество в двести пятьдесят лет устойчивого технического и профессионального развития.

Вторая эра открытий с учетом того, что протекала на фоне повторяющихся европейских войн, была на удивление мирной и намного более мирной, чем первая в эпоху Ренессанса. Только в двух случаях исследования привели нации на грань войны – за Фолклендские острова и за Нутка-Саунд, – и в обоих случаях спор возник из-за угрозы имеющимся или предполагаемым правам, а не из-за самих новых открытий. Конечно, командиры исследовательских экспедиций считали друг друга соперниками, как и отправившие их правительства. Однако у них было определенное сознание того, что они делают общее дело, и относились друг к другу с уважением и, когда их пути пересекались, вели себя со сдержанной вежливостью. В некотором смысле такое поведение отражалось даже на поведении правительств, несмотря на их противоположные интересы в вопросах, связанных с открытиями. Ко временам Кука открытия практически потеряли связь с буканьерством и приватирством и до определенной степени даже были ограждены от влияния идущей войны. Когда в 1776 году Кук отправился в свое третье путешествие, война казалась неминуемой, но никто не предлагал отменить экспедицию. Война действительно началась, когда он уже вышел в море. Захват его кораблей означал бы своего рода переворот, и только испанцы рассматривали такую возможность. Остальные воюющие стороны, включая восставших американцев, дали своим капитанам предписание оставить Кука в покое. Они считали, что его открытия станут преимуществом для всего мира и его, хотя он являлся боевым офицером, следовало оградить от обычных рисков войны. Правители эпохи Возрождения сочли бы подобное поведение просто донкихотством. Даже в мирное время у португальских властей было сильное искушение разделаться с Колумбом, когда он оказался в их власти, а если бы им удалось поймать Эль Кано, они, вероятно, повесили бы его.

Мореплаватели второй эры открытий были по большей части гуманными людьми, которые заботились о благополучии своих компаний и, когда речь шла о назначении наказаний, вели себя рассудительно и осторожно. И снова различие: немногие из капитанов эпохи Возрождения заканчивали свои путешествия, не повесив кого-нибудь. В вопросах дисциплины и управления кораблем со времен Магеллана многое изменилось, и случаи нарушения субординации стали редки. Кук наказывал пойманных дезертиров кнутом, Кортес отрубал им ноги. Такой же контраст можно заметить в отношениях с местными народами. Кук, как и Магеллан, погиб во время столкновения на берегу, но Магеллан сам затеял ссору, а Кук – нет. Работорговля в XVIII веке являлась прибыльным и практически повсеместно считалась экономической необходимостью. Даже респектабельная Ост-Индская компания торговала рабами. И все же никто не мог себе представить, чтобы Кук или Бугенвилль спокойно предлагали, как это делали Колумб и Веспуччи, получить прибыль от их путешествий за счет похищения партии «индейцев» для продажи в качестве рабов. Следуя полученным инструкциям, они, напротив, очень старались избегать ссор и кровопролития. Они уважали собственность местных жителей и их обычаи, насколько могли их понять, и требовали того же от своих людей. Они беспрестанно заботились, чтобы не занести на Полинезийские острова европейские болезни. Кук делал все, что мог, чтобы не допустить проникновения на берег венерических заболеваний с его кораблей. Бугенвилль пришел в бешенство от предположения, что его люди занесли венерическое заболевание на Таити. Их старания оказались напрасными, но их следует принимать во внимание.

Характерной особенностью второй эры открытий являлась бескорыстная любознательность. Возможно, она была характерна и для эпохи Возрождения, но, если так, письменных подтверждений этому сохранилось мало. Признаки такого бескорыстия демонстрировали Веспуччи и Пигафетта, но по большей части речи исследователей сводились к немедленному получению прибыли в виде золота, специй, свободной земли и покорных рабов, чтобы ее обрабатывать. Конечно, в XVIII веке правительства надеялись, что открытие приведет к расширению торговли, возможно, к расширению господства, хотя это было вторично, как приложение к торговли. И все же, даже после того, как второе путешествие Кука показало, что Тихий океан может предложить сравнительно мало в смысле коммерческих преимуществ, это не привело к ослаблению интереса. Ученые сообщества продолжали требовать от адмиралтейств организации новых экспедиций, и адмиралтейства соглашались. Что касается самих исследователей, то их редко волновали и торговля, и господство. Некоторые офицеры и матросы на кораблях Кука и Ванкувера занимались частной торговлей, в частности торговлей мехом, но невозможно представить, чтобы кто-то из этих капитанов отказался от поисков северо-западного прохода ради погони за сомнительной добычей золота. Они действительно отмечали товары, пригодные для торговли в тех местах, которые открывали, и «вступали во владение», но явно относились к этому как к простой формальности. Их работа заключалась в исследовании, описывании и записывании того, что Кук называл «примечательными событиями», иными словами – что-то интересное, от протяженности океанских течений до каннибалов и кенгуру. Им было довольно того, чтобы памятниками им стали карты и судовые журналы, и, выражаясь словами Кука, «удовольствия, которое, естественно, испытывает человек, ставший первооткрывателем, даже если все его открытие – это песок и отмели».