«Время, в котором мы живем, назовут ужасным периодом в истории мира, потому что наружу вырвался дух ниспровержения, ни во что не ставящий мудрость наших предшественников и весь накопленный ими опыт». Эти слова Брайан Эдвардс, образованный историк-плантатор из Вест-Индии, произнес в 1798 году в палате общин. Он знал, о чем говорил. Ни один человек, живущий в колонии, обрабатываемой рабами, не мог не замечать опасности «духа ниспровержения». В 1791 году Эдвардс посетил Кап-Франсе и стал свидетелем масштабного и жестокого восстания рабов. Он испытал леденящий душу страх, что восстание может добраться по Карибам до его Ямайки. Вернувшись в Англию, он с другой стороны Канала (Ла-Манша) наблюдал, как развивалась революция во Франции. Там педантичный конституционализм Национальной ассамблеи уступил место миссионерскому задору и решимости распространить доктрину «свободы» за пределы Франции. В самой Франции первоначальное обрушение правительства открыло дорогу господству политическх клубов, уличным боям и актам террора. Террор служил своей цели: усилению и сплочению на благо революции и у себя в стране, и за рубежом. В последовавшей за этим войне испуганные и возмущенные европейские монархии попытались остановить революционную волну, но потерпели неудачу. Англия, которая за счет контроля в Канале не подпускала французские армии к своим границам, вступила в войну не столько от ужаса, вызванного цареубийством, сколько из-за захвата французами Австрийских Нидерландов и открытия Шельды для французского судоходства в 1792 году. С точки зрения Англии, требовалось срочно принять меры, чтобы не допустить развития таких же событий в Объединенных Нидерландах. Но в этом Британскую политику ждал провал. В 1795 году была учреждена Батавская республика как сателлит Франции, что означало переход в руки французов всего побережья ЛаМанша напротив Темзы, и могло – если бы захватчики распространили свои действия на Батавию и мыс Доброй Надежды – открыть для революционной Франции Восток. И снова между Англией с ее колониями и французской агрессией стоял один только английский военный флот. С чисто военно-морской точки зрения определить баланс сил было бы довольно трудно. По количеству кораблей французский военный флот лишь немного уступал британскому: на 1793 год 76 пригодных к эксплуатации линейных кораблей против 93 британских. И как обычно, английские критики заявляли, что французские корабли быстрее и мощнее британских кораблей того же класса и у них, определенно, меньше станций и меньше коммерции, которую они должны защищать. С другой стороны, самые подготовленные французские военно-морские офицеры были выходцами из роялистских областей страны, Бретани и Прованса, и в душе оставались роялистами. Многих отправили на гильотину, другие бежали. К 1793 году многими военными кораблями, даже линейными, командовали шкиперы торговых судов или младшие офицеры, часто избранные командой собственных кораблей, и потому, если их приказы не нравились матросам, их могли с легкостью снять. На одиночных кораблях часто вспыхивали бунты. Во время войны гражданские сухопутные армии часто оказывались эффективным инструментом, но гражданские военно-морские силы – очень редко. С учетом этого преимущество британцев должно было стать решающим, но британское правительство сомневалось в настроениях собственного народа. У англичан имелись свои недовольства и обиды, и нельзя сказать, чтобы они оставались глухи к эгалитарным призывам. Даже на военный флот, незаменимый и вызывавший всеобщее восхищение, что слишком часто считалось само собой разумеющимся, не всегда можно было положиться. В 1797 году он на несколько месяцев оказался парализован безобразными и опасными бунтами в Спит хеде и Норе. Консервативный англичанин, имевший свои интересы в колониях, вполне мог считать, что «дух ниспровержения» подвергал опасности всю империю.

На самом деле Французская империя, по крайней мере ее колониальная часть, находилась в еще большей опасности. Британские бунты были отдельными инцидентами, для большинства англичан нелюбовь и страх в отношении Франции перевешивали любые привлекательные стороны французской политической теории. В 1793 году британское правительство обнаружило, что вовлечено в европейскую войну нового типа, в которой у него не было опыта и которую оно плохо понимало. Министры не имели понятия, как противостоять идеологической пропаганде, всеобщей воинской повинности и массовому энтузиазму, которые делали революционные армии опасными сверх ожидания, на что английские министры реагировали в обычной консервативной манере XVIII века. Они хотели использовать наемников и, по возможности, купить себе союзников, но коалиция против Франции, которую они стремились создать, оказалась лишена сплоченности, решимости и даже общих целей. Сам Питт не рвался воевать и вел себя осторожно. Английские силы, действовавшие независимо как в ходе морских рейдов, так и при высадке наземного десанта, могли произвести лишь слабое впечатление на французскую метрополию и на недавно захваченные ею территории. Высадка в Дюнкерке и оккупация Тулона (по просьбе французских роялистов) в 1793 году обернулись неудачами. Захват Корсики в 1794-м продлился всего два года. Французы, в свою очередь, со своим недисциплинированным военным флотом не могли организовать эффективного нападения на Англию, пока в Канале стоял английский флот, целый и невредимый. Вытеснить англичан из Средиземного моря они тоже не могли. Как часто бывало в прежние времена, хотя при других обстоятельствах, война в Европе между Англией и Францией зашла в тупик. И тоже как часто бывало раньше, обе стороны перенесли свою воинственность на колониальные театры военных действий. Поначалу этим театром стала Вест-Индия, где у каждой из сторон имелись свои интересы, требовавшие защиты. Каждая надеялась с помощью внезапного нападения на незащищенные острова разорить врага, расширить собственную торговлю и увеличить доход, а поторговавшись при заключении мира, приобрести территории. План ослабить врага, захватив его «сахарные» ост ро ва, был традиционным, почти автоматическим и, не вызывая сомнений в своей эффективности, как всегда, преувеличивал ее. Однако под ним имелись реальные основания. Очищенный вест-индский сахар присутствовал в списке самых крупных и доходных статей французского экспорта в остальную часть континентальной Европы. У Англии, со своей стороны, появилась новая важная причина заботиться о Вест-Индии, которая в 1790-х годах прямо или косвенно поставляла основную часть хлопка-сырца для переживавшей период бурного роста текстильной промышленности Англии. Обе стороны считали, что без доходов от Вест-Индии невозможно поддерживать военную машину. Но поначалу ни одна не предвидела, как сильно революционная бацилла из Европы изменила ситуацию в Вест-Индии.

Первой жертвой стал Сан-Доминго. У плантаторов с Сан-Доминго имелись жалобы, и в 1789 году они увидели в созыве Генеральных штатов возможность их высказать. Колониальная ассамблея – она была учреждена королевским декретом всего два года назад – была занята выборами делегатов. Ассамблеи Мартиники и Гваделупы занимались тем же самым. В конце концов после долгих споров на сессию Генеральных штатов были допущены шесть колониальных делегатов. Это был первый случай в европейской истории, когда представители колоний заседали в законодательном собрании метрополии. Их цель, естественно, состояла в том, чтобы потребовать расширения местной автономии и большей свободы от контроля метрополии. В сущности, не было ничего удивительного, что владевшая землей и рабами олигархия подняла крик о «свободе», в смысле свободы по-своему вести дела в своей колонии. Нечто подобное уже случалось в некоторых английских колониях Северной Америки и вскоре должно было произойти в Испанской Америке. Однако плантаторы из Сан-Доминго были уязвимы и, привлекая к себе внимание общества в той ситуации, допускали большую ошибку. «Свобода», к которой они стремились, очевидно, означала среди прочего свободу более жесткого обращения с рабами и свободными людьми с другим цветом кожи. Они сразу же столкнулись с неприятием и контрпредложениями со стороны встревоженных Amis des Noirs[70], недавно сформированного органа, напоминавшего общество аболиционистов Кларксона в Англии, но намного более радикального. После многочисленных речей Национальная ассамблея – хотя и робко – встала на сторону Amis des Noirs и приняла декрет, предоставив цветным, рожденным от свободных родителей, если не указано другое, право голоса в колониальных ассамблеях. Сравнительно скромное предложение, учитывая его источник. Но этого оказалось слишком много для белых плантаторов, усмотревших в нем тонкий кончик эгалитарного клина. Они отказались подчиниться декрету, губернатор отказался его исполнять, и пошло много безумных разговоров об отделении от Франции. Мулаты и свободные негры, многие из которых владели собственностью, с оружием в руках требовали предоставить им дарованное декретом право. Но никому не пришло в голову, что все эти разговоры о естественных правах могут иметь отношение к рабам. Обе стороны были застигнуты врасплох, когда в августе 1791 года в ответ на сигналы, передаваемые звуками барабана и посредством ритуальных ночных собраний, рабы, составлявшие основное население северной равнины острова, подняли восстание. Они систематически поджигали дома и поля сахарного тростника и убивали белых. Через несколько недель вся равнина превратилась в дымящиеся руины, по которым носились банды грабителей.

Единственной надеждой на восстановление порядка была отправка войск из Франции. Но якобинская партия в Национальной ассамблее возражала против любых действий в поддержку плантаторов-рабовладельцев и назначенного королем губернатора. Когда в конце 1792 года, после того как якобинцы захватили власть в Париже, армия добралась до Сан-Доминго, это была уже революционная армия, выполнявшая приказы якобинских «комиссаров», присланных, чтобы реализовать принцип свободы, равенства и братства. Они объявили условное освобождение и подтолкнули силы свободных людей пойти и разграбить Кап-Франсуа. Большая часть уцелевших белых бежала либо в Соединенные Штаты, либо на другие острова, британские или испанские. Эти события, естественно, встревожили испанского губернатора Санто-Доминго и британского губернатора Ямайки. Страдания и обиды, порожденные рабством, были интернациональны. Среди лидеров рабов Сан-Доминго Букман был родом с Ямайки, Кристоф – с Сент-Китса. Колониальные правительства вполне могли опасаться распространения бациллы восстания, особенно восстания, разжигаемого агентами новой французской власти. Когда в 1793 году и Испания, и Англия объявили войну революционной Франции, оба правительства отправили экспедиции в Сан-Доминго. Цель вторжения заключалась в том, чтобы спасти белых плантаторов и помочь им подавить восстание, а попутно создать проблемы правительству Франции и, наконец, – по крайней мере для англичан – аннексировать всю колонию или ее часть. Предприятие провалилось. Испания в 1795 году заключила мир с Францией и ушла от столкновения. В том же году внимание правительства Ямайки отвлекло опасное восстание горных жителей марунов, вдохновленных событиями на французских островах и, как считалось, французскими агентами. Через четыре года бесполезной войны британские войска ушли из Сан-Доминго, потерпев поражение от превосходящих сил противника, желтой лихорадки и аса партизанской войны Франсуа-Доминика Туссена.

Туссен, первый из череды одаренных таитянских лидеров, захватил контроль в колонии. Он сделал отчаянную попытку оживить ее разрушенную экономику и дать ей фактическую независимость на конституционной основе как une seule colonie qui fait partie de l’Empire française, mais qui est soumise à des lois particulières[71]. Иными словами, законам, провозглашенным пожизненным генерал-губернатором Туссеном. Однако во Французской империи не было места двум диктаторам. В 1801 году Туссен, проигнорировав приказ Бонапарта, вторгся и захватил испанский Санто-Доминго в тот самый момент, когда Бонапарт носился с идеей сделать Испанию своим союзником. Бонапарт не испытывал симпатии к «духу ниспровержения». Он намеревался как можно скорее вернуть на французских островах старые порядки, рабство и все прочее. Географически и стратегически Сан-Доминго являлся центром, откуда лучше всего было начать восстанавливать французскую колониальную систему в Америке, включая Луизиану, которую Испания недавно уступила Франции. Нужно было заставить Сан-Доминго повиноваться и усмирить «позолоченных африканцев». Амьенский мирный договор давал подходящую возможность, и в 1802 году для выполнения этой задачи в Вест-Индию отправили грозную армию. Она потерпела неудачу, как и британская, и по схожим причинам. В 1803 году после разрыва Амьенского мира Наполеон возобновил войну в Европе и умыл руки в делах Сан-Доминго, как, впрочем, в отношении и всей американской империи, поскольку в том же году Луизиана была продана. Голодные, потрепанные, охваченные эпидемией лихорадки остатки армии сдались британцам. Сан-Доминго больше никогда не восстановился. Двенадцать лет войны и небрежения уничтожили сложную и жестокую систему, сделавшую его богатым. Грубый процветающий Сан-Доминго стал грубым нищим Гаити.

По всей Вест-Индии возникали аналогичные конфликты, в которых впервые в истории Вест-Индии инструментом войны служило восстание рабов. Наветренные острова, как обычно, стали сценой тяжелых боев, в которых обе стороны допустили серьезные просчеты. Французские якобинские комиссары недооценили – или иногда приветствовали – деструктивные силы, выпущенные на волю поспешными декларациями об освобождении и равенстве. Английские военно-морские и армейские офицеры переоценили значимость поддержки со стороны французских плантаторов-роялистов. У французов был боевой задор, сплотивший силы социального и экономического недовольства, у англичан было преимущество на море. Французы могли устраивать революции, но не всегда могли их контролировать; британцы могли захватывать острова, но не всегда могли их удержать. Например, Сент-Лусия три раза переходила из рук в руки. Гваделупа была захвачена британцами в 1794 году, но через несколько месяцев отвоевана обратно способным якобинским комиссаром Виктором Хьюзом, который объявил об освобождении и организовал успешное восстание против плантаторов и их британских друзей. С Гваделупы Хьюз вступил в контакт с марунами Ямайки и «черными» карибами с Сент-Винсента, которые в 1795 году внесли свой вклад в жестокие восстания на каждом из этих островов. Британцы с трудом подавили эти восстания, но были сильно напуганы ими и, чтобы предотвратить повторение, прибегли к массовым депортациям: марунов из Трелони-Тауна отправили в Новую Шотландию, карибов с Сент-Винсента – на остров Роатан. К 1798 году Гваделупа была единственной заметной колонией, оставшейся у Франции, но французы получали от нее небольшую прибыль. Из-за беспорядков производство сахара на ней упало, а из того сахара, который она производила, до Франции доходила лишь малая часть. Так продолжалось до 1801 года, когда отправленная Бонапартом экспедиция восстановила и рабство, и контроль метрополии. Мартиника, которую британцы тоже захватили в 1794 году, оставалась в их руках до 1801-го. Рабство и мир на острове сохранялись, и его сахарная промышленность, имея доступ на британский рынок, вступила в период заметного процветания.

Включение в орбиту Франции Нидерландов (в 1795 г.) и Испании (в 1796 г.) дало Британии повод захватить и их Вест-Индские колонии. В 1796 году были захвачены Демерара, Эссекибо и Бербис, а в 1797-м – Тринидад. Это были ценные владения. Плодородному и малонаселенному острову Тринидад не хватало только рабочих рук, чтобы он стал продуктивным, а соленая грязь на побережье Гайаны очень хорошо подходила для выращивания хлопка. Отчасти благодаря этим ценным приобретениям импорт из Вест-Индии в Великобританию, вопреки истощению от войны и действиям приватиров, с 1792 по 1798 год вырос на 25 процентов. Критики часто обвиняли кабинет Питта – Дандаса – Гренвилла в разбазаривании ресурсов на вест-индские авантюры и пренебрежение основной угрозой в Европе. Операции в Вест-Индии называли заигрыванием с опасностью, в ходе которой военная удача могла с легкостью перейти на другую сторону, но министры могли вполне разумно возразить, что игра стоила свеч.

После coup d’état[72] 1797 года, когда к власти во Франции пришла Директория, а фактически Бонапарт, заморская политика Франции, направляемая как амбициозным воображением Бонапарта, так и разумной оценкой возможностей Талейрана, все сильнее поворачивалась на Восток. Индия казалась единственным театром, где французское оружие могло нанести серьезный урон британским интересам. Во второй половине 1797 года мятежи на военном флоте закончились. Джервис у мыса Сент-Винсент и Данкан у Кампердауна на время лишили флот испанцев и голландцев соответственно возможности вести боевые действия и, таким образом, сильно ослабили позиции Франции в водах Атлантики. Все планы вторжения в Англию пришлось отложить или вообще отказаться от них. Но что в Индии?

Подчиненное положение Нидерландов и уязвимость ценной британской торговли в Индийском океане можно было бы использовать с выгодой.

Чего-то подобного ожидали и даже предвидели в Англии. В начале 1795 года Беринг, на тот момент президент Ост-Индской компании, предупреждал Дандаса об опасности французского влияния на мысе Доброй Надежды. Голландская Ост-Индская компания волей-неволей признала республику и заключила альянс с Францией, но было известно, что поселенцев на мысе возмущала эта компания и навязанные ею разорительные ограничения. Голландского статхаудера, сбежавшего в Англию, убедили отправить голландским властям, включая управляющего компании на мысе Доброй Надежды, предписание перейти под защиту британцев. Для приведения приказа в исполнение на мыс отправили экспедицию. Это была маленькая экспедиция, и она могла бы не достичь пункта назначения, но французы в то время сосредоточили свои военно-морские силы в Средиземном море. Корабли миновали Брест и прошли дальше практически никем не замеченные, и, хотя ни губернатор, ни бюргеры на мысе не подчинились приказу статхаудера, колония в ходе короткой кампании была захвачена британцами. Примерно в это же время небольшая флотилия, отправленная по приказу Дандаса из Мадраса, захватила Тринкомали, прекрасную гавань, которой пренебрегали голландцы. Ее значимость впервые в полной мере оценил Сюффрен во время предыдущей войны. Флотилия, базировавшаяся в Тринкомали, могла большую часть года контролировать Коромандельский берег и Бенгальский залив. Мыс не представлял особой ценности в качестве базы, поскольку Столовую бухту нельзя назвать хорошей якорной стоянкой. Более того, хотя он был полезен как станция для отдыха и ремонта, он перестал быть незаменимым, с тех пор как обитые медью корабли смогли проходить в Индию напрямую, без захода на станцию, и обладание ею уже не могло автоматически нейтрализовать французские острова, откуда эскадры фрегатов угрожали судоходству Ост-Индской компании. Малабарский берег, несмотря на защиту, которую могла предоставить флотилия, стоявшая в Бомбее, оставался открытым. Тем не менее, с точки зрения ортодоксальной военно-морской стратегии, британским позициям в Индии была обеспечена максимальная безопасность, доступная при имеющемся количестве кораблей.

План Бонапарта по вторжению в Индию в 1798 году был дерзким и неортодоксальным, возможно, слишком неортодоксальным для имевшихся у него ресурсов. Его предварительным условием являлось французское господство в Средиземном море, которое казалось обеспеченным на тот момент, когда этот план вынашивался, но на которое нельзя было полагаться вечно. Коммуникации предполагалось охранять с Мальты, отобранной в результате стремительного переворота у умирающего ордена Святого Иоанна. Следующим шагом значилась оккупация Египта. Оттуда корабли, базировавшиеся на Маврикии, могли перевезти французскую армию в Индию, где она должна была соединиться с силами Типу Султана из Майсура, который унаследовал от своего отца Хайдера Али решимость изгнать британцев из Южной Индии. Однако информация о плане утекла наружу, и он потерпел поражение. Генерал-губернатор Индии, маркиз Уэлсли, нанес быстрый и успешный удар по столице Типу Султана Серингапатаму. Действия Нельсона в заливе Абу-Кир разорвали французскую линию коммуникаций и уничтожили сильную французскую флотилию. В результате французская армия беспомощно застряла в Египте. После этого была заблокирована и в 1800 году взята Мальта, а в 1801-м французскую армию изгнали из Египта. Это снова была игра с огнем, поскольку британские министры почти ничего не знали о Египте. Такой же игрой была политика Дандаса в Леванте и на Красном море. Сам Нельсон на Ниле сильно рисковал, и не только тем, что посадит свои корабли на мель, но и тем, что его корабли оказались в пределах досягаемости французского corps d’élite – корпуса морской пехоты. Британцы добились успеха в этой игре и покончили с французским господством в Средиземном море, но все могло пойти иначе.

В 1801 году в битве при Копенгагене Нельсон предотвратил самую опасную на тот момент попытку французов подорвать британскую военно-морскую мощь – попытку с помощью второго вооруженного нейтралитета (Лиги Севера) отрезать Англию от поставок балтийского корабельного леса. Уверенная поступь британских военно-морских побед, начиная со второй половины 1797 года, отражала ускоренное развитие английского военного кораблестроения, достигавшееся отчасти за счет начавшейся индустриализации верфей, отчасти за счет уверенного роста британской заморской торговли, которая давала значительную часть необходимого дохода. Она отражала также профессиональный талант и новаторскую смелость выдающегося поколения адмиралов, иными словами, рост количества кораблей и улучшение командования. Французы отставали в кораблестроении и расплачивались за революцию, которая выкосила и деморализовала корпус морских офицеров. Однако все это не оказывало серьезного влияния на доминирование французов в континентальной Европе, и ни один из ударов, которыми обменивались Франция и Англия, не затрагивал этого жизненно важного обстоятельства. Если французы хотели сохранить и расширить свою колониальную империю или остановить британское вмешательство в их европейские планы и подкуп их европейских врагов, то должны были ослабить британскую военно-морскую мощь и дома, и за рубежом. Сделать это напрямую они, очевидно, не могли, даже с помощью голландского и испанского военных флотов. Если британцы хотели покончить с постоянной угрозой своему побережью со стороны Ла-Манша и спасти Европу от полного подчинения Наполеону, то должны были быть готовы драться сами, а также снарядить других и заплатить им, чтобы и они дрались на земле континентальной Европы в гораздо большем масштабе, чем это было при каком-либо другом правительстве со времен герцога Мальборо. Перспективы их успеха в войне против большой, хорошо оснащенной армии, которой командовали гениальные генералы, выглядели в лучшем случае сомнительно, однако никакой реальной альтернативы не было. Колониальные кампании проходили достаточно успешно, но без гарантированного доступа на европейские рынки, где продавались их товары, колонии в значительной мере теряли свою ценность. Более того, до тех пор, пока австрийцы и пруссаки, периодически получая британские субсидии, чувствовали, что их просят бросаться на французские штыки, чтобы Великобритания могла захватить больше «сахарных» островов, надежная и эффективная антифранцузская коалиция была невозможна.

По мере того как эти уроки усваивались, характер войны менялся, но не вдруг и не сразу. Амьенский мирный договор, заключенный через шесть месяцев после Копенгагена, стал не поворотным пунктом, а паузой, миром от безвыходности и финансового истощения. Его наспех согласованные условия обеспечивали возвращение всех завоеванных колониальных территорий, кроме Тринидада и голландских постов на Цейлоне, которые остались в руках Великобритании. Как и следовало ожидать, эти колониальные уступки подверглись в Англии резкой критике, а провал исполнения одной из них стал непосредственной причиной возобновления войны. Стратегическое значение Мальты лишь совсем недавно привлекло внимание британцев. По условиям договора, ее нужно было вернуть рыцарям, которые, очевидно, были не способны даже с помощью Наполеона обеспечить людьми огромные фортификационные сооружения Валетты. В начале 1803 года встревоженное сообщениями об оживлении наполеоновских планов в отношении Египта и Индии британское правительство потребовало в качестве меры безопасности оставить ей Мальту на следующие десять лет и, когда это требование было отклонено, объявило войну. Поначалу новая война следовала традиционным прецедентам. Наполеон подготовил взаимосвязанные и дополняющие друг друга планы вторжения в Англию и нападения на Британскую Вест-Индию. Питт начал сколачивать очередную европейскую коалицию, как и раньше предлагая субсидии, но делал это более щедро и неизбирательно. Эта коалиция, неожиданно оказавшаяся многообещающей, отбросила великую наполеоновскую армию от Болоньи. Вместо того чтобы вторгнуться в Англию, Наполеон пошел к верховьям Рейна, где нанес сокрушительное поражение австрийцам и русским под Ульмом и Аустерлицем. Третья коалиция развалилась через год после ее создания. Но тем временем Нельсон нанес столь же сокрушительный удар объединенной французско-испанской флотилии в Трафальгарской битве. Трафальгар и другие более мелкие победы сделали невозможной любые операции Наполеона в Вест-Индии и операцию против Индии через Средиземное море и сухопутный маршрут. А спустя несколько месяцев повторное взятие Попэмом мыса Доброй Надежды фактически обеспечило безопасный морской маршрут на Восток. Начиная с 1805 года французы, которые вместе со своими союзниками за шесть месяцев потеряли 31 линейный корабль, не могли сделать ничего серьезного Великобритании или ее колониям ни путем прямого военно-морского штурма, ни посредством высадки сухопутной армии. Они не могли защитить свои собственные колонии. Британские эскадры, снова заняв колониальные территории, оставленные в 1802 году, начали завоевывать другие. Однако британцы не могли избавиться от угрозы, исходившей с той стороны Ла-Манша, она никуда не делась, ожидая удобного случая, момента, когда ослабеет их бдительность. Они не могли предпринять высадку в континентальной Европе с надеждой на успех и не могли поколебать французское доминирование, используя только один проверенный способ вознаграждения, чтобы они воевали.

После 1805 года начался поиск новых путей выхода из этого старого тупика. Для Наполеона новый способ победить этих лавочников – поскольку он не мог ни уничтожить их лавку, ни отрезать им поставки товаров – состоял в том, чтобы, не давая им ничего продавать, довести их до банкротства. Начиная с 1805 года война против Англии стала более узкоевропейской и более экономической по характеру. Континентальная программа, введенная Берлинским декретом 1806 года, явилась попыткой закрыть европейские порты для британского экспорта. Она была всеобъемлющей: Италия после битвы при Маренго политически стала французской, Йена в 1806 году позволила Наполеону диктовать Пруссии экономическую политику, Испания была фактически оккупирована в 1807-м, в Португалии стояли французские войска, участие Балтийских держав, за исключением Швеции, обеспечивалось альянсами или соглашениями. Значительную часть британского экспорта составлял реэкспорт колониальных товаров, для которых Европа была довольно значимым рынком сбыта, и его закрытие если само по себе и не вело к финансовой несостоятельности британского правительства, то по меньшей мере не позволяло ему брать кредиты, шедшие на оплату импорта корабельного леса и субсидии врагам Наполеона. Таким образом, было бы хорошо, чтобы по мере того, как британцы захватывали все больше и больше колоний, сделать эти колонии бесполезными, поскольку их товары невозможно продать. Английские авторы возражали, что их европейские клиенты не смирятся с необходимостью использовать свекловичный сахар, желудевый кофе и табак из капустных листьев (в это время все три товара пытались ввести в употребление во Франции), что настоящие товары, на которые британцы фактически имели монополию, так или иначе проникнут в Европу через Мальту, Анхольт или Гельголанд. До известной степени это так и было, но в стоимостном выражении британский экспорт в Северную Европу упал с 10 320 000 фунтов в 1805 году до 5 090 000 фунтов в 1807-м и меньше 3 000 000 фунтов в 1808-м. Время от времени на лондонских складах скапливалось огромное количество сахара, а цена на сахар в Париже в пиковые моменты превышала цену в Лондоне в девять раз. Угроза коммерческому процветанию Британии была серьезной, но никогда не имела решающего значения. Согласно несколько устаревшим экономическим представлениям, на которых базировалась британская система, было принято переоценивать реэкс порт колониальных товаров и недооценивать растущую важность промышленных товаров, производимых в самой Великобритании. Для их экспорта Европа была не единственным рынком сбыта, существовало множество альтернатив. В начале XIX века Великобритания экспортировала, вероятно, от 35 до 40 процентов всех своих промышленных товаров, в основном изделия из железа и стали и текстиль. В 1805 году на Европу приходилось только 33 процента этого экспорта. Около 27 процентов уходило в Соединенные Штаты, а 40 процентов – «по всему свету», что означало прежде всего заморские владения Британии, но включало также Латинскую Америку. Таким образом, у британских экспортеров были разные варианты. Континентальная блокада, даже если бы она была полной, могла стать катастрофой только при одновременном закрытии портов в Соединенных Штатах. Такая возможность, конечно, существовала и была реализована в 1808–1809 годах, хотя эмбарго и non-intercourse act[73] неоднократно нарушались. В целом эффект от континентальной блокады не столько подрывал британскую экспортную торговлю, сколько причинял ей неудобства, диверсифицировал ее и направил по гораздо большему числу разнообразных каналов.

В таких обстоятельствах внимание правительства, естественно, обратилось, как это бывало раньше, к Латинской Америке. Испанская империя в начале XIX века больше не была ни «виноградником Навуфея», ни коммерческим Эльдорадо, каким она казалась сто лет назад. И дело не в том, что она стала менее процветающей. Некоторые из ее провинций: Новая Испания, Венесуэла, Куба и Рио-де-ла-Плата – производили больше, чем когда-либо, и торговля стала более оживленной. Но империя как целое после 1763 года претерпела существенные изменения своего административного, военного и коммерческого механизма. После 1763 года иностранные, в особенности британские, торговцы нашли более надежные и менее рискованные способы участвовать в ее процветании, чем грабеж, контрабанда или завоевание. Закон о свободных портах 1766 года открыл определенные гавани в Британской Вест-Индии для тех иностранцев, которые желали покупать британские товары или продавать Британии свои собственные колониальные товары и были готовы рискнуть, вызвав неудовольствие собственных властей. Объем торговли через эти свободные порты был весьма существенным. В 1792 году он оценивался приблизительно в 500 000 фунтов, а к 1807 году, вероятно, больше чем удвоился. Что касается прямой торговли между Европой и Индиями, то лицензии, нарушающие правила, обычно можно было даже во время войны получить от властей с обеих сторон через крупные судоходные компании, совершавшие рейсы в Буэнос-Айрес, Лиму или Веракрус. Продолжалась и незаконная торговля. Заметный объем товаров шел в Рио-де-лаПлата через бразильские порты и еще даже через мелкие тихоокеанские порты. Захват Тринидада пошел на пользу контрабандистам, чью торговлю с Венесуэлой энергично поддерживал первый британский губернатор Пиктон. В том же 1797 году Испания, отрезанная войной на море от своих колоний, открыла порты в Индиях для кораблей нейтральных стран. Соответствующий декрет положил конец эффективному испанскому контролю над торговлей с Индиями, поскольку он, естественно, облегчил торговлю не только для нейтралов, но и для британцев. Ситуация в Буэнос-Айресе дошла до того, что британские контрабандисты вступили в жесткую конкуренцию с легальными французскими, немецкими, португальскими и североамериканскими торговцами, причем независимо от флага значительную часть ввозимых товаров составляли британские.

Все эти контакты позволили коммерческим наблюдателям сделать намного более реалистичные оценки испаноамериканского рынка, чем это было возможно во времена Войны за австрийское наследство. Экономический рост, хотя и впечатляющий, шел намного медленней, чем в Северной Америке. Рабы перестали быть важной составляющей импорта британского происхождения, работорговля все больше приобретала дурную славу и в 1807 году стала незаконной для британских подданных. Имелся довольно бодрый спрос на промышленные товары, но возможности его расширения ограничивались тем, что покупательная способность концентрировалась в руках немногих. Испанская Америка не производила ничего жизненно важного для британской промышленности. Таким образом, торговля с Испанской Америкой представляла ценность для Великобритании, но не являлась чем-то необходимым. Потенциально она была даже менее важна, чем торговля с Северной Америкой, Вест-Индией или Индией, и многие хорошо информированные наблюдатели считали, что существующих каналов вполне достаточно. Каждый раз, когда возникала угроза войны с Испанией (в 1790, в 1796–1797, в 1801–1803 гг.), начинали звучать знакомые с XVIII века предложения о завоеваниях в Испанской Америке, о расширении торговли путем расширения господства, об ослаблении Испании, о том, чтобы упредить действия Франции. Но за исключением случая с Тринидадом, эти планы не удостаивались особого внимания. Лишь немногие ответственные люди в Англии считали, что такие завоевания оправдывают риски и расходы. Некоторые даже сомневались в их военной выполнимости. Конечно, многое зависело от поведения обитателей, от их желания сменить имперских хозяев, но несанкционированный захват Потэмом Буэнос-Айреса в 1806 году, осуществленный в старых буканьерских традициях, положил конец оптимизму на этот счет. После быстрого первоначального успеха и несмотря на получение значительных подкреплений, британские войска были изгнаны восставшим местным населением.

Однако завоевание было не единственной формой, которую могла принять интервенция в Испанскую Америку. Существовали и другие возможности, которые тоже обсуждались в течение нескольких лет. Среди них присутствовал план расширения торговли за счет инспирирования колониального восстания. На территории Испанских Индий имелось много недовольных. Недовольство индейцев из разряда тех, что привело к восстанию Тупак Амару, было понятным, хотя редко выливалось в действия. Однако многие креолы тоже были недовольны. Образованных городских жителей возмущала подозрительность и обскурантизм колониальных властей, цензура инквизиции в отношении печатных изданий, бестолковая, медлительная и капризная, периодически пытавшаяся запретить книги, свободно доступные в Испании. Распространилась практика подпольного чтения сочинений Руссо и Рейналя. Местных магнатов возмущало постоянное давление со стороны администрации метрополии, ограничивавшее их собственную патрицианскую власть. Потребителей возмущали коммерческие правила, которые поддерживали определенный уровень цен и препятствовали, хотя и не могли предотвратить, проникновению более дешевых и желанных иностранных товаров. Карьеристов возмущало преимущество, которым пользовались испанцы с полуострова при назначении их на должности и в армии, и в гражданской администрации, и в церкви. Креольские патриции, хотя и готовы были с уважением относиться к вице-королям как представителям королевской власти, презирали и завидовали резким напористым молодым gachupines[74], приехавшим в Индии, чтобы сделать себе состояние. Всех возмущало налогообложение, хотя креолы платили меньше, чем испанцы в Испании. Но в целом креольское общество было консервативным и традиционно лояльным к церкви и королю, и то, что эти разнообразные разобщенные недовольства могли разрастись до готовности к восстанию, вызывало большие сомнения. Однако у недовольных за рубежом имелись самозваные эмиссары. Примерно с 1790 года несколько недовольных креольских эмигрантов колесили по крупным столичным городам. Они изливали свои обиды и искали поддержки для организации заговоров против имперского правительства Испании. Самый убедительный и настойчивый из них, венесуэлец Миранда, которого уволили из испанской армии за растрату, помимо прочих прегрешений, в 1790 году встретился с Питтом и в течение следующих 18 лет периодически поддерживал контакт с британскими министрами. Он убедил, по меньшей мере Дандаса, в коммерческих и политических преимуществах, которые можно получить, поддерживая независимость Испанской Америки. Но, конечно, на этом пути имелись как политические, так и психологические препятствия. Для большинства ответственных англичан того времени революция сама по себе была отвратительна. О риске превращения Венесуэлы во второй Гаити страшно было даже думать. Герцог Веллингтон, вероятно, выразил общее ощущение – как с ним часто бывало, – обсуждая этот вопрос в письме, написанном несколькими годами позже: «Я всегда испытывал ужас перед тем, чтобы ради политической цели устраивать в какой-либо стране революцию. Я всегда говорил, если они сами восстали: что ж, ладно, но не надо их подстрекать, это страшная ответственность». Кроме того, возникали сомнения, насколько можно доверять Миранде и полагаться на его компетентность. Было не ясно, кого и что он представляет. Его собственная попытка возглавить восстание в Венесуэле закончилась провалом, поскольку местные креолы отказались «восставать сами». Однако этот провал не дискредитировал политику вмешательства с целью «либерализации», поскольку Миранда получил мало или совсем никакой поддержки от англичан. История с Буэнос-Айресом, случившаяся на следующий год, обнажила подводные камни альтернативы – политики завоевания – и убедила большую часть информированных людей, что только вмешательство, объявляющее своей целью независимость, имеет шансы на успех.

Споры по поводу вмешательства в той или иной форме заметно усилились в 1807–1808 годах. Если бы континентальная блокада Наполеона сработала, Великобритании пришлось субсидировать любых союзников, которых ей удалось бы найти, и платить за импорт леса деньгами или чем угодно – чем не причина, чтобы установить контакт с какой-либо частью Испанской Америки? Не с Венесуэлой, которая не производила серебро, а, например, с Мексикой. До сих пор ни один из способов проталкивания британского экспорта в Испанские Индии не имел большого успеха в Мексике. Стратегические споры о вмешательстве разгорелись еще сильней. В 1807 году португальский двор, которому угрожало вторжение французов, бежал в Бразилию, что способствовало открытию этой страны для британской торговли, которая, в свою очередь, потребовала защиты со стороны британского военного флота. Тем временем Испания все больше и больше попадала под контроль Франции. В 1808 году в страну вторглась французская армия, короля вынудили отречься от престола, очевидный наследник оказался в изгнании, и «королем» Испании был объявлен Жозеф Бонапарт. Снова возникла вызвавшая такую тревогу в начале XVIII века перспектива, что ресурсы Испанской империи могут перейти в распоряжение Франции. Чтобы не допустить этого, в Ирландии была спешно собрана армия под началом сэра Артура Уэлсли, вероятной целью которой было продвижение независимости, а вероятным пунктом назначения – Мехико.

Летом 1808 года план приостановили, поскольку ситуацию резко изменило непредвиденное событие: в Испании вспыхнуло сразу несколько народных восстаний против Бонапарта и началась партизанская война. Для Англии это была долгожданная возможность открыть фронт в континентальной Европе. Великобритания немедленно заключила мир с Испанией – а именно с представителями движения сопротивления, – пообещала поддержку и прекратила попытки ослабить или расчленить империю. Армия Уэлсли, вместо того чтобы способствовать независимости Испанской Америки, отправилась восстанавливать независимость Испании. Так началась долгая изнурительная война на Пиренейском полуострове, которой суждено было истощить перенапряженные ресурсы Наполеона и внести огромный вклад в его окончательное поражение. Никаких жертв с коммерческой стороны не понадобилось, и британские торговцы смогли расширить свой бизнес в Индиях на основании испанских лицензий и благодаря преимуществам, которые давали несколько неопределенные соглашения между британским правительством и junta, возглавившей сопротивление. Но кто в действительности правил Индиями? Перед колониальными чиновниками встал жестокий выбор между национальной преданностью и профессиональным долгом. Справедливо озабоченные тем, чтобы обеспечивать соблюдение порядка и поддерживать административную машину в рабочем состоянии, они поначалу склонялись к тому, чтобы исполнять приказы правительства, сидевшего в Мадриде, то есть Бонапарта и его министров. Но для креольских патрициев приказы якобинцев и французских военных авантюристов были совершенно неприемлемы, и в то же время центральная хунта – регентское правительство, как она себя называла, – вызвала не намного больше уважения. Сначала это было тайное образование, перемещавшееся с места на место и полностью зависевшее от поддержки британцев, но, когда благодаря деньгам и оружию, полученному из Англии, оно постепенно приобрело территорию и власть, то начало продвигать либеральные антиклерикальные идеи, глубоко чуждые консервативным взглядам креолов. Симпатии и лояльность креолов сконцентрировались вокруг изгнанного принца Фердинанда, являвшегося мощным символом беспомощной власти. Таким образом, с 1808 по 1814 год Индии оказались на время независимыми от Испании. В одних провинциях высшие чиновники удерживали контроль, в других были изгнаны в результате восстаний под руководством местной хунты, а в третьих достигли договоренностей с собраниями местной знати и остались ждать лучших времен. Каждая провинция пошла своим путем, и многие стали добычей гражданских войн.

Испанская империя была не единственной колониальной империей, в центр которой вторглись французы, чей трон ненадолго занял Бонапарт и чьим провинциям угрожало «духовное подчинение» и которая привлекла внимание британцев. Голландцы в ходе войны пользовались «дружеской протекцией» как со стороны Франции, так и со стороны Англии: первая захватила ее территории, вторая – ее колонии и торговлю. Революция 1795 года, которая свергла статхаудера и провозгласила Батавскую республику, была в основном делом рук голландцев с профранцузскими революционными симпатиями. Республика с самого начала являлась сателлитом Франции, но последующие конституционные механизмы, использовавшиеся для управления, оставляли слишком много возможностей для внутренних инициатив и несогласия служить целям Наполеона. В 1806 году он провозгласил Объединенные Нидерланды монархией и посадил на трон своего брата Луи. В 1810 году, не удовлетворенный участием голландцев в континентальной блокаде, он снял Луи и аннексировал Нидерланды, сделав их провинцией Франции. Вместе с Нидерландами он аннексировал и то, что осталось от голландской колониальной империи.

С 1795 по 1810 год Великобритания с согласия изгнанного статхаудера захватила, вернула и снова захватила все голландские колонии, имевшие, по ее мнению, стратегическую и коммерческую ценность. К 1810 году в руках голландцев осталась только Ява с подчиненными ей территориями Тимор, Макассар, Банджермасин и Палембанг. Власти Батавии, в течение длительного периода отрезанные от Гааги, полунезависимые и не испытывавшие большого энтузиазма в отношении революции в целом и французского правления в частности, тщательно избегали любых враждебных действий в отношении британцев. Директоры английской Ост-Индской компании, которым в противном случае пришлось бы отправлять корабли и войска, не видели большого преимущества в аннексии Явы. Батавские голландцы, предоставленные самим себе, в течение нескольких лет наслаждались коммерческим процветанием, в основном благодаря буму на продажу кофе. Разрушение кофейного производства на Гаити стало причиной серьезной нехватки этого товара, и нейтральные корабли, в основном датские и американские, переориентировались на Яву. Вступление Дании в войну с Англией в 1807 году и американское эмбарго на иностранную торговлю привело к тому, что бум закончился, но во время введения наполеоновской континентальной блокады финансы колонии пребывали в хорошем состоянии.

Тем временем в Голландии в 1796 году Ост-Индская компания, обанкротившаяся и бессильная, лишилась своих административных прав. В 1800 году она была распущена и завещала республике свои активы, обязательства и долги, и правительство республики изобрело новую систему управления колонией. Последовал период сложных дискуссий и законодательных действий, от памфлетов Ван Хогендорпа, воплотивших в себе принципы Французской революции, до намного более консервативной хартии Недербурга, которую в 1804 году действительно приняли. В целом дебаты носили несколько академический характер и быстро оборвались после создания Бонапартом «королевства» в 1806 году. Его генерал-губернатором, которого в конце концов выбрали в 1807-м, чтобы восстановить на Яве контроль метрополии, – выбор сделал Бонапарт – стал старый якобинец и старый служака маршал Данделс. Данделс взялся за дело с наполеоновским усердием и тщательностью. Он организовал управление префектурами по французскому образцу, превратил иерархию коммерческих служащих – по крайней мере на бумаге – в многоступенчатую государственную службу, дававшую мало возможностей для извлечения личной выгоды, покончил с квазифеодальными привилегиями яванских регентов, которых тоже превратил в государственных служащих, подчинявшихся префектам, создал новую независимую судебную систему. Однако его главной задачей было перевести остров на военное положение. Он строил дороги и фортификации с той же беспощадной энергией, с какой ставил яванцев на место и, не стесняясь, использовал подневольный труд. В 1810 году, узнав об аннексии Нидерландов, он в надлежащее время поднял французский флаг. Эти действия, естественно, привлекли внимание британских властей в Индии. Одно – спокойная полунезависимая Ява, но совсем другое – укрепленная Ява в распоряжении Франции, особенно с учетом, что Наполеон подчинил ее капитан-генералу Маврикия. Впервые в жизни британское правительство и директора Ост-Индской компании и их старшие служащие в Индии были едины во мнении, и в 1810–1811 годах британские силы оккупировали и Маврикий, и Яву. Сопротивление было незначительным. Данделса отозвали незадолго до вторжения, очевидно, потому, что Наполеон счел его слишком независимым, и следующим назначением для него стало участие в походе на Москву в 1812 году. Его преемник Янсенс, будучи губернатором мыса Доброй Надежды, уже сдал одну голландскую колонию британцам, и теперь ему предстояло сдать другую. Он делал все, что мог, как и на мысе, но сообщил, что ненужное рвение Данделса вызывало такую ненависть к французским властям и у голландцев, и у яванцев, что многие обитатели острова встретили британцев почти как освободителей.

Ни британское правительство, ни директоры Ост-Индской компании не рассматривали Яву как место постоянного британского присутствия. За последние два десятилетия, несмотря на их стремление приобретать торговые станции и базы в Ост-Индии, они не хотели взваливать на себя обязанности по управлению большим густонаселенным островом. Их главная цель была стратегической: защитить Индию от возможного втягивания в орбиту Франции. Приказы, данные войскам вторжения, предписывали «изгнать врага из всех поселений, уничтожить все его фортификации, завладеть его оружием и боеприпасами, разрушить его магазины и склады и передать все имущество этих поселений коренным жителям». Однако генерал-губернатор Индии и командующий экспедицией Минто справедливо указал, что разоружение голландцев и оставление их на милость яванцев может означать для них смертный приговор. Прокламация, которую он выпустил, описывала намерения англичан так: «Аннулировать незаконную аннексию Явы силами Франции и взять ее под защиту Великобритании». Защита подразумевала управление. И, как настаивал Минто, ответственность лежала на правительстве: «Представляется ясным, что территории, отвоеванные у европейских держав, даже в случае, если они расположены в границах привилегий компании… тем не менее являются исключительно приобретениями короны». Однако очевидно, что реальную работу по управлению Явой пришлось бы делать компании, и относительно временного характера оккупации Минто не выражал такой определенности, как его люди. Учрежденная им администрация была не военной, а гражданской, и заместитель губернатора, которому он ее доверил, оказался больше обеспокоен спасением голландцев от французов, чем избавлением яванцев от голландской системы, действовавшей с XVIII века.

Раффлса наняли еще до вторжения, чтобы он участвовал в предварительных переговорах с целью обеспечить поддержку яванских князей. Он знал эту страну и был уверен, что, раз уж ее захватили, ее следует сохранить. История Индии за предыдущие пятьдесят лет давала много примеров, когда люди на местах делали несанкционированные территориальные приобретения, которые компания или правительство метрополии вынуждены были признать вопреки собственному нежеланию. Однако Раффлс был не конкистадором, а талантливым гражданским служащим, и Ява в 1811 году была совсем не тем, что Бенгалия в 1756-м. Его единственная надежда убедить своих хозяев сохранить Яву заключалась в том, чтобы продемонстрировать коммерческую ценность этого места и его способность давать достаточно дохода для покрытия расходов на его администрирование и оборону, и желательно с излишком. Сам Раффлс в этом не сомневался. Он немедленно приступил к радикальной реорганизации общего и юридического управления, а также администрирования доходов, частично следуя курсу, предложенному ранее Данделсом, частично копируя британский опыт в Бенгалии. Яве предстояло стать британской настолько, насколько Раффлс мог этого добиться не только в области управления, но и в ее коммерческих контактах. Во времена Данделса остров находился в состоянии экономической осады, британское вторжение обеспечило возобновление торговли, естественно с использованием британских кораблей. Другие корабли (в том числе голландские) по возможности исключались. Процессу очень сильно способствовало происходившее в 1813 году в Англии, где враги Ост-Индской компании наконец добились успеха и коммерческая монополия компании была ликвидирована. В Индии компания отказалась почти от всех претензий на роль торговой корпорации, оставив за собой лишь роль административного агентства. Если не считать Китая, где компания сохранила свои привилегии еще на двадцать лет, английские корабли могли торговать напрямую с любой частью Востока. Ланкаширский хлопок мог доставляться прямо на Яву. В целом Раффлс по признанию своих голландских преемников добился многого в облегчении торговли на Яве, в повышении эффективности управления, в продвижении Явы к более гибкой денежной политике, в замене дани в натуральном выражении и в виде трудовой повинности на земельную ренту в деньгах. Но ему так и не удалось добиться баланса. Отчеты, необходимые для расчета земельного дохода, никогда не поступали вовремя, административные реформы обходились дорого, казна была обременена обязательствами по выкупу огромного количества бесполезных бумажных денег, выпущенных Данделсом. Каждый год показывал не обещанный излишек, а растущий дефицит. По мнению директоров Ост-Индской компании, Раффлс «превратил оккупацию Явы в источник финансового конфуза британского правительства». Более того, лорду Гастингсу, ставшему в 1813 году преемником Минто в должности генерал-губернатора, было дано поручение воспрепятствовать экспансии на архипелаге. И не без причины, поскольку в это время у англичан возникло достаточно много проблем в самой Индии. В 1816 году Раффлса отозвали. Его следующим назначением, очевидно отражавшим недовольство нанимателей, стал Бенкулен. Но Раффлс был неудержим. Он сразу втянулся в несанкционированные поиски более подходящего места для британской базы. Это была давнишняя цель. За последние 30 лет предпринималось много попыток и делалось много предложений, но все они заканчивались разочарованием либо из-за враждебных действий голландцев, либо из-за того, что внимание британских властей отвлекали дела в Индии. Однако в 1819 году Раффлс от имени компании купил у султана Джохора маленький остров, которой впоследствии стал городом-портом Сингапуром.

Тем временем длительные войны в Европе подходили к концу. С 1812 года военная фортуна отвернулась от Наполеона повсюду от Москвы до Мадрида. В 1815 году он потерпел окончательное поражение и сдался, после чего отправился в унизительное заточение на остров Святой Елены. Европейские государственные мужи, возвращаясь к безупречным манерам предшествующих поколений, собрались на конгресс, чтобы урегулировать ситуацию. В той степени, в которой это урегулирование касалось передачи колониальных территорий, у британского правительства во многих частях мира был выбор. В сфере заморской торговли и господства оно добилось даже большего преимущества перед другими европейцами, чем имело в 1763 году, и было исполнено решимости закрепить это положение с помощью соответствующих приобретений. В соответствии с этим общее число британских колоний возросло с 26 в 1792 году до 43 в 1816-м. Выбор делался весьма придирчиво. Британцы уже не стремились получить территориальное господство как таковое, они отказались от мстительного желания отобрать у французов все их владения. Это был просто расчетливый выбор, чтобы защитить источники дохода или важные природные ресурсы от возможных посягательств французов или других интервентов. Большая часть приобретений делались по стратегическим причинам, и некоторые из них представляли собой просто голые скалы. Так неотступный, как ночной кошмар, страх перед бегством Наполеона со Святой Елены продиктовал настойчивое желание британцев приобрести острова Тристан-да-Кунья и остров Вознесения.

За пределами Европы главной стратегической заботой британских государственных деятелей была уже не Вест-Индия, а Индия. На протяжении XIX и первой половины XX века эта озабоченность временами доходила до одержимости. Самые серьезные угрозы для британцев в Индии всегда представляли враждебные альянсы между индийцами и другими европейскими державами, такие как альянс, который Наполеон предлагал Типу Султану. Тогда опасность удалось предотвратить, но подобные угрозы могли возникнуть снова. У британцев по-прежнему имелись в Индии могущественные враги. Их положение было безопасным на востоке и после победы Уэлсли над Типу Султаном – на юге. Но они не могли серьезно поколебать контроль маратхов над центральной частью Индии и адекватно защитить долину Ганга от грабительских набегов горных племен, таких как гуркхи из Непала. В то время конфедерация маратхов являлась самой грозной силой в стране. Некоторые из их князей, например Синдхия, по-прежнему имели армии, где офицерами служили французы. Из-за частых гражданских войн в Центральной Индии царила анархия, под завесой которой на Британскую Индию совершали нападения организованные отряды бандитов пиндари. Любая британская операция против пиндари могла сплотить маратхов на единственной общей для них основе – страхе и ненависти в отношении британцев. Политика Минто заключалась в том, чтобы оставить маратхов (и чхарков) в покое, смирившись с набегами и ограничившись периодическими увещеваниями. Гастингс возобновил военные действия и провел две крупных войны: война с гуркхами (1814–1816 гг.) и третья и последняя война с маратхами (1816–1818 гг.). В обеих он в конце концов добился своих главных целей, но ценой тяжелых боев и нескольких серьезных неудач. По этой причине во время мирных переговоров в Европе казалось, что Ост-Индская компания проводит политику расширения своего политического и территориального господства и что эта политика включает войну с различными «местными силами», длительность и исход которой нельзя было предсказать с какой-либо уверенностью. С точки зрения британцев, требовалось не допустить возможного вмешательства европейцев. Отсюда вытекало их упорное стремление сохранить стратегические точки маршрутов в Индию, захваченные во время войны с Францией, – Мальту, Сейшелы, Маврикий, мыс Доброй Надежды и Цейлон.

К присутствию французов в других местах они относились с определенной снисходительностью. Они оставили им плацдармы в Индии – Пондичерри, Карикал, Махе – и в Сенегале. В Вест-Индии вернули им Кайенн, Мартинику и Гваделупу. Таким образом, Людовик XVIII вернулся к административным установлениям не 1789 года, а 1763-го. Острова стали менее ценными, чем были раньше, поскольку в мире не было нехватки сахара, а стратегическое значение Мартиники снизилось благодаря тому, что британцы оставили себе Сент-Лусию. В XIX веке эти территории стали проблемными, трущобами империи, но в то время их возвращение выглядело великодушным. Конечно, это великодушие было обусловлено политикой. Британское правительство стремилось выстроить из Нидерландов сильное федеративное государство. Для этого требовалось молчаливое согласие крупных держав Европы, включая Францию, и за него надо было платить. Сделать так, чтобы Флашинг и Антверпен никогда не попали в руки Франции, стоило, как выразился Харроуди, «двадцати Мартиник».

Аналогичные соображения повлияли на отказ от голландских колоний. Во время войны британское правительство официально относилось к голландцам скорее как к жертвам, чем пособникам Наполеона, и новое Нидерландское государство, если оно выполняет свою функцию буфера на побережье Северного моря, не должно было ни ослабеть, ни обеднеть. Голландцам без особого шума вернули Яву и другие зависимые территории, а в 1816 году также Амбон, острова Банда и Тернейт. Знаменательно, что они сохранили основ ные черты административной организации Раффлса. В XIX веке Яве предстояло превратиться в высокопродуктивную голландскую плантацию, хотя коммерческой столицей архипелага стала не сонная Батавия, а бурно растущий Сингапур. Голландские острова в Вест-Индии тоже остались голландскими, как и Суринам. Однако британское правительство решительно настроилось сохранить в своих руках не только Цейлон и мыс Доброй Надежды, но и гвианские поселения Демерара, Эссекибо и Бербис, являвшиеся важными источниками высококачественного хлопка-сырца. Это решение создавало проблему в англо-голландских отношениях, которую британское правительство решило к полному удовлетворению голландцев, купив их.

Две другие колониальные державы, Португалия и Испания, к концу войны оказались на стороне победивших. Португальские владения на Востоке – Гоа, Тимор и Макао – больше не имели существенного значения, как экономического, так и политического. Африканские поселения имели значение лишь постольку, поскольку работорговцы могли скрываться там от британских крейсеров, что они обычно и делали. Все они остались у Португалии и не привлекали большого внимания. Другое дело Бразилия. Переезд двора из Лиссабона в Рио поставил империю с ног на голову и привел к возникновению в Рио весьма влиятельных кругов. После возвращения двора в Лиссабон в 1821 году дух не то чтобы ниспровержения, а соперничества и отделения никуда не делся. Джинн слишком долго пробыл на свободе, чтобы его можно было снова загнать в бутылку. Исход оказался более-менее полюбовным – создание в Бразилии независимой «империи», управляемой принцем португальского королевского дома. Таким исходом Португалия в какой-то степени была обязана добрым услугам Британии, в какой-то степени – британским военно-морским наемникам, поэтому независимая Бразилия в течение всего столетия сохраняла тесные коммерческие связи с Великобританией.

Испанское правительство, после того как армия Веллингтона возвела на трон Фердинанда VII, приступило к восстановлению контроля над Испанской Америкой, которое регентский совет в значительной степени утратил. Большинство европейских правительств отнеслось к этому благосклонно. Правда, в Англии некоторые круги симпатизировали креольскому стремлению к независимости на романтических основаниях, или на основаниях либеральной доктрины, или в надежде на получение коммерческих преимуществ, но британское правительство едва ли могло препятствовать своему союзнику в возвращении его собственных колоний. Однако могло – и не преминуло воспользоваться своими возможностями – ставить препоны на пути других европейских держав, желавших посодействовать этому процессу, и опасение вызвать его недовольство, подкрепленное не имевшей равных военно-морской силой, ограничило надежды испанцев тем, чего могли добиться собственными силами. Например, не смогли восстановить свою власть в Буэнос-Айресе. Объединенные провинции Рио-де-ла-Плата, скорее всего, были потеряны навсегда. И хотя они были не такими уж едиными, а коммерчески до определенной степени стали провинциями Великобритании, но, определенно, стали независимы от Испании. В остальном испанские войска, еще помнившие свой опыт в войне на полуострове, быстро добивались успеха. К 1816 году крупные мятежные группы остались только в Венесуэле и на западе Мексики, превратившись в отряды guerrilleros[75], трудно отличимые от бандитов. Однако «дух ниспровержения» был еще на коне – еще один джинн, отказывавшийся возвращаться в свою бутылку. На этот раз он нашел свое воплощение в Боливаре – гениальном военном лидере и пророке, обладавшем магнетической силой. Фердинанд VII, на которого возлагали столько надежд, стал гораздо менее привлекательным в качестве абсолютного монарха, чем был в качестве принца-изгнанника, и безжалостные портреты Гойи показали почему. Примирение и аккуратное урегулирование требовали времени, мудрости и снисходительности, а испанцы не всегда бывали непримиримыми. Аподака, последний успешный вице-король Новой Испании, был реалистом и великодушным правителем. Креолы тоже не обязательно были непримиримыми, большинство придерживалось консервативных взглядов, многие лояльно относились к королю. Даже среди революционных лидеров нашлись те, кто приветствовал бы решение по бразильскому образцу. Однако Фердинанду не хватило ни терпимости, ни мудрости, ни времени. В 1820 году очередная революция в Испании пошатнула его трон. В 1823-м он был свергнут ненавистными французами. За эти три года Индии были потеряны. Новые испанские министры задевали креолов не только своими радикализмом и антиклерикализмом, но и своим равнодушием. Колониальные дела обсуждались редко, и иногда эти обсуждения даже велись в прессе. Вицекороли не получили предписаний, генералы – подкреплений, лояльные подданные – поддержки. Фантазеры, военные авантюристы и местные вожди захватывали власть, используя армии ковбоев и флотилии наемников. К 1825 году остались только Куба, Пуэрто-Рико и Филиппины. Первая и когда-то самая сильная европейская колониальная империя распалась на двадцать или около того беспорядочных республик, смотревших на Францию в поисках европейской культуры и на Англию в поисках европейских благ.