Капитан Роберт Дженкинс – тот самый Дженкинс с ухом, – несмотря на то что в ранние годы занимался незаконной работорговлей на Мадагаскаре, не был ни негодяем, ни бандитом. Он был способным и вдумчивым моряком. Во время его трений с испанцами у берегов Кубы он занимался своим законным бизнесом, и его возмущение обхождением, которому он подвергся, было искренним и оправданным. Когда он вернулся в Англию, его требование о компенсации не могло остаться без ответа, но в 1731 году министров волновало поддержание хороших отношений с Испанией, и нужно было, чтобы Дженкинс помолчал. Это удалось сделать в манере, характерной для того времени. Кого-то, обладавшего соответствующей властью, убедили назначить его капитаном в Индию. Его корабль «Харрингтон» был спущен на воду осенью 1732 года, и спустя два месяца он отплыл на остров Святой Елены, а оттуда – в Бенкулен за перцем. Для бывшего работорговца это означало прыжок в иной мир. Капитан Ост-Индской компании был фигурой с доступом к множеству возможностей получения прибыли, и пока он находился на Востоке, его полагалось встречать салютом из девяти орудий. Дженкинсу следовало поблагодарить guarda-costas, и несколько лет он возил с собой свое заспиртованное ухо то ли как талисман, то ли как память. После своего второго ост-индского вояжа – в порт Дофин на Мадагаскаре за рабами (одни предназначались для Бенкулена, другие – для Святой Елены), оттуда в Бомбей и Калькутту и назад домой через Святую Елену – он снова был в море, когда началась война, названная его именем. Его третьим вояжем стал желанный рейс в Китай – в Бомбей за хлопком, в Телличерри за перцем (и то и другое для продажи в Китае), потом в Кантон за тутенагом[59], китайской одеждой и чаем. Возвращаясь обратно в 1740 году в компании еще четырех кораблей, он у берегов Конкана вступил в бой и разогнал флотилию маратхов под командованием самого Канджоли Ангре. Это сделало его известным капитаном. Он был направлен на год для наведения порядка на остров Святой Елены в качестве действующего губернатора, а потом снова отправился в Бомбей, где умер от лихорадки в конце 1742 года и был похоронен компанией с воинскими почестями. Его весьма разнообразная карьера, в последние годы жизни типичная для успешного капитана компании, необычна тем, что Дженкинс стал капитаном Ост-Индской компании по воле случая, но символична с точки зрения сложного взаимодействия Востока и Запада для европейских кругов, имевших отношение к заморским землям. Примерно в то же время, когда умер Дженкинс, вооруженное соперничество и территориальная агрессия между европейцами, которая долгое время была характерна для Америки, стала открыто проявляться и в Индии. Как и Америке, Индии суждено было стать полем битвы европейцев.

До того как в 1744 году разразилась война с Францией, Английская объединенная компания уверенно и прибыльно развивала свой бизнес в Индии, практически не пересекаясь с соперниками из Европы. Ее главным коммерческим конкурентом была голландская компания, но – совершенно независимо от того, что между правительствами этих стран царил мир, – основные центры голландской коммерции находились в местах, отличных от английских, и от конфликта в Индии ни одна из этих компаний не выигрывала.

Ссоры между персоналом английских и голландских факторий никогда не выходили за рамки периодических драк и перебранок, иногда сопровождавшихся размахиванием флагами и салютом. Французская компания была моложе и до конца 1730-х годов вызывала меньше беспокойства, поскольку не обладала ни капиталом, ни флотом, чтобы составить серьезную конкуренцию двум гигантам, да и вела она себя исключительно мирно. Даже когда во время Войны за испанское наследство правительства Англии и Франции оказались в состоянии войны, представители компаний считали разумным сохранять неформальное перемирие, и в Индийском океане никаких столкновений не происходило.

В этот период главной проблемой английской компании в Индии, помимо ее обычного бизнеса, являлась проблема контроля за своими собственными служащими и поддержание хороших отношений с индийскими правителями, с которыми она вступала в контакт. Обе задачи не уклонно усложнялись: первая – из-за расширения сферы действий компании, которое вело к росту числа нарушений среди служащих, вторая – из-за политической дезинтеграции империи Моголов, ускорившейся благодаря вторжениям в Индию из Персии и Афганистана, а также набегов на империю, которые постоянно устраивали индуистские королевства маратхов из Западно-Центральной Индии. По мере того как все больше и больше территории ускользало из рук Моголов, политическая ситуация во всей Индии становилась все более напряженной и менее предсказуемой, и задача поддержания хороших отношений с одним принцем так, чтобы не задеть другого, становилась все сложнее и сложнее.

Территориальное и коммерческое положение английской компании в этот период регулировалось набором фирманов, пожалованных императором Фаррукшияром в 1717 году посольству, которое возглавлял Джон Сурман. Эти указы были адресованы чиновникам трех провинций – Гуджарат, Хайдарабад и Бенгалия, где обосновались англичане. Их условия включали право беспошлинной торговли на всей территории Бенгалии при условии ежегодного платежа в 3000 рупий и расширение области вокруг Калькутты, где компания действовала как заминдар. В Хайдарабаде она получила аналогичную привилегию беспошлинной торговли. Единственным платежом являлась рента за Мадрас, а земельные участки, находившиеся под управлением компании и в Мадрасе, и в Визагапатаме, были расширены. В Сурате вместо выплаты всех пошлин компании позволили ограничиться ежегодной суммой в 10 000 рупий, и ее собственные рупии, отчеканенные в Бомбее, были объявлены легальными деньгами во всех владениях Моголов. Таким образом, различные территории, которые в различных формах удерживала компания, были очень маленькими, самая большая, в Мадрасе, составляла всего 15 квадратных миль, и в первой половине XVIII века ее директора не проявляли склонности превратить компанию в территориального правителя. Тем не менее служащие компании в Индии указывали – и директора нехотя это признавали – на необходимость контролировать определенную территорию. Торговая деятельность компании подразумевала сбор и довольно длительное хранение большого количества дорогостоящих товаров. В неспокойные времена склады нужно было охранять силами самой компании. Кроме того, в своих маленьких территориальных анклавах компания получала доход, который помогал покрыть расходы на администрирование и оборону, а как владелец земли она могла бы до некоторой степени контролировать действия местных ткачей, заключавших договоры с местными посредниками по производству тканей для компании, и для этой цели получать авансы в виде сырья. Следовательно, уступки, сделанные посольству Сурмана, по меньшей мере на бумаге, были очень существенными для компании.

Другое дело – соблюдение этих указов. Императорские субадары и многие мелкие вассалы требовали своей дани от компании, и в то же время компания допускала или не могла предотвратить нарушение своих привилегий собственными служащими, преследовавшими личные цели. В Бенгалии компания сосуществовала в атмосфере едва прикрытой враждебности со стороны потомственных набобов и в течение многих лет не могла получить в собственность еще несколько деревень в окрестностях Калькутты. Некоторые из них действительно были переданы только после заключения Клайвом договора с Сирадж уд-Даулой в 1757 году. С другой стороны, компания пользовалась некоторой защитой от беспорядков.

Когда в 1742 и в 1744 годах в Бенгалию вторглись маратхи, форт Уильям, стены которого были превращены в нагромождение складов и частного жилья, не мог противостоять им. И только набоб Аливарди-хан выступил против маратхов и заставил их убраться.

На западном побережье императорские вассалы значили в делах компании намного меньше, а маратхи – намного больше. Это была одна из основных причин непрерывной миграции бизнеса из Сурата (где людям компании приходилось рассчитывать на протекцию и терпеть поборы со стороны императорских чиновников) в Бомбей, где они могли сами принять меры для защиты. Многие индийские бизнесмены, особенно видные персидские судовладельцы и судостроители, тоже считали, что надежней и выгодней перебраться из Сурата в Бомбей. Но Бомбей сам жил в страхе перед маратхами, и до падения Герии в 1756 году судоходство компании, как и частные суда, подвергалось нападениям в прибрежных водах. Кроме того, маратхи контролировали большую часть лесных участков на склонах Гат и края плоскогорья, от которого зависели поставки тика и розового дерева на верфи Бомбея. В целом Бомбей зависел от своих укреплений меньше, чем от поддержания хороших отношений с пешвой.

В Калькутте и Бомбее служащие компании более-менее понимали ситуацию. В Мадрасе, самой большой базе компании, ситуация была более сложной и менее предсказуемой. Карнатик, территория между Бенгальским заливом и Восточными Гатами, Кистной и Колеруном, где находился Мадрас, теоретически являлись владением низама[60] Хайдарабада в рамках его полномочий как субадара Декана. К 1740-м годам титул субадара стал анахронизмом, и низам фактически был независимым наследным князем. Набоб Карнатика со столицей в Аркоте лишь изредка и незначительно подвергался воздействию Хайдарабада, но его власть, в свою очередь, ослабляла существовавшая на юге Карнатика южнее Колеруна группа независимых и враждебно настроенных индуистских княжеств. Самыми главными из них были Танжор, созданный маратхами в прошлом веке, и Тричинополи – мощная горная крепость с окрестной территорией, последнее сохранившееся напоминание о древней Виджаянагарской империи. Баланс сил между низамом, набобом и индуистскими княжествами был нестабильным и ненадежным, и каждого из князей осаждали амбициозные соперники, претендовавшие на трон или как минимум на часть его владений. Как известно, в мутной воде хорошо ловить рыбу, поэтому нет ничего удивительного, что именно здесь, в Карнатике европейцы впервые оставили свое мирное отношение друг к другу, предписанное им «национальными властями». Главными соперниками, как и следовало ожидать, стали англичане и французы.

Compagnie des Indes начала свою торговлю в Индийском океане довольно вяло, но к 1730-м годам избавилась от многих затруднений в других местах, вернула Луизиану французской короне и передала большую часть своей работорговли в Западной Африке лицензированным частным торговцам из Вест-Индии. Теперь она могла сосредоточиться на своем бизнесе на Востоке. В Индии у компании были исключительно способные представители – Дюма в Пондичерри и Дюплекс, за двенадцать лет работы в Чандернагоре сколотивший огромное состояние, которое послужило ему фундаментом для последующей впечатляющей карьеры. Примерно в это же время Лабурдонне как губернатор Маврикия начал создавать там базу французского военно-морского флота в Индийском океане, и, когда в 1740 году казалось, что вероятна война между Францией и Англией, ему было предложено совершить провокационный рейс у побережья Индии. Его маленькая экспедиция являлась восточным двойником огромной флотилии, c которой в том же году д’Антен отправился в Вест-Индию. Кризис миновал, и Лабурдонне вернулся на Маврикий, но английская компания, всерьез обеспокоенная, попросила свое правительство прислать военно-морское подкрепление на случай повторения угрозы. Когда о действительном начале войны 1744 года стало известно в Индии, в индийских водах не было французских военных кораблей. Дюплекс, который в 1742 году стал губернатором Пондичерри, предложил своим английским коллегам перемирие, наподобие того, которое существовало во время предыдущей войны. Они вежливо ответили, что сами не имеют враждебных намерений, но не могут отвечать за корабли короля, которые могут прибыть. На самом деле ни одна из сторон не знала, что небольшая эскадра коммодора Барнетта – первая английская военная эскадра в индийских водах – уже была в пути. По прибытии она захватила несколько французских судов, включая ряд местных судов, в которых Дюплекс имел свой интерес и которые он пытался защитить под флагом набоба. Возмущенный Дюплекс послал на Маврикий за помощью, и Лабурдонне быстро собрал из кораблей компании, находившихся в этом районе, флотилию, существенно более сильную и с более толковым командованием, чем английская эскадра. В 1746 году эти объединенные французские силы приступили к захвату Мадраса. Форт Сент-Джордж, построенный, чтобы противостоять набегам конницы, а не комбинированным осадным операциям, смог оказать лишь символическое сопротивление. Англичане обратились за защитой к набобу. Сначала он послал французам приказ прекратить осаду, а потом отправил армию, которая прибыла на место, когда англичане уже сдались, и была разбита и обращена в бегство под Амбуром намного меньшими, но более дисциплинированными силами французской компании, сражавшимися под командованием французских офицеров. Потом Дюплекс и Лабурдонне рассорились из-за добычи. Лабурдонне, зная, что с началом северо-восточного муссона ему придется увести свои корабли от опасного берега, хотел немедленно вернуть Мадрас его владельцам за выкуп, в котором существенная часть предназначалась лично ему. Дюплекс хотел остаться на месте, чтобы разграбить его – конечно, с большой выгодой для себя, – и перенаправить торговлю в Пондичерри. Дюплекс добился своего. Из-за муссона Лабурдонне пришлось уйти и вернуться на Маврикий. Мадрас был разграблен, а Дюплексу в конце концов удалось сделать так, чтобы Лабурдонне отозвали во Францию, где он впал в немилость.

Мадрасская кампания имела совсем небольшой масштаб по сравнению с проходившими в то же время операциями в Вест-Индии, поскольку Индия по-прежнему оставалась всего лишь далекой заботой торговцев. Непосредственные результаты этой кампании тоже были невелики, поскольку в 1748 году Мадрас мирно вернули назад. Тем не менее она создала зловещий прецедент. Впервые европейцы воевали между собой на индийской территории. Они пренебрегли авторитетом своего господина, крупного индийского правителя. Они с удивительной легкостью одержали победу над грозной армией, которую правитель отправил против них, продемонстрировав тем самым, что кавалерия, слоны и большая численность не могут сравниться с небольшими силами, обладающими тяжелым огнестрельным оружием и (относительно) хорошей дисциплиной. Наконец, они решили между собой судьбу значимого города, не обращая никакого внимания на желания правителя. Все это было сделано по инициативе местных служащих компаний, и их наниматели поддерживали их на пути к успеху. После 1746 года служащие этих двух компаний уже не могли вернуться к прежнему терпимому отношению друг к другу. Они не могли друг другу доверять. Однако в периоды, когда в Европе царил мир, не могли вести открытую войну в Индии. Таким образом, каждая группа старалась защитить свои позиции и подорвать позиции соперника при помощи альянсов с местными князьями. В неспокойной ситуации, существовавшей на юге Индии, князья и претенденты на трон приветствовали такие альянсы. По сути, европейцы предлагали этим лощеным варварам себя и силы компании, которыми они командовали, в качестве condottieri. И как всегда случалось с наемниками, наиболее амбициозные из них стремились стать конкистадорами. Проще было сообщить о своих завоеваниях, когда дело уже сделано, чем получить санкцию заранее, и новые конкистадоры не всегда утруждали себя тем, чтобы сообщать своим хозяевам всю правду о природе своих действий.

Неустойчивый мир в Европе с 1748 по 1756 год был периодом почти непрерывной борьбы в Декане и Карнатике. Он стал звездным часом европейских кондотьеров в Индии. Инициативу в этой запутанной необъявленной войне захватили французы, и в течение нескольких лет они добивались большего благодаря изобретательности, умению и дерзости своих лидеров – Дюплекса в Карнатике и Бюсси (который был не только талантливым военным и непревзойденным дипломатом, но и выдающимся ученым-ориенталистом) в Декане. К 1751 году с помощью ловкой комбинации дипломатии и войны один союзник и протеже французов занял трон набоба в Карнатике, а другой – субадара в Декане. Эти князья пожаловали обширные земли и доходы как французской компании, так и лично Дюплексу. Дюплекс получил титул мемсебдара Восточного Карнатика и, таким образом, стал важным наследственным князем. Англичане в Мадрасе, не столь дерзкие и нацеленные больше на коммерцию, не могли похвастаться сравнимыми успехами. В 1749 году они попытались усилить свои позиции в Южном Карнатике, угрожая встать на сторону претендента на трон Танжора, и получили за это небольшую гавань Деви-Котах на Колеруне. За это «неправомерное и безрассудное предприятие, спланированное и проведенное без разрешения и вопреки истинным интересам компании», они получили выговор. «Вы, кажется, – заметили директоры, – видите себя скорее военной колонией, чем факторами и агентами торгового сообщества». Примерно в это же время директора французской компании писали Дюплексу поздравление с la glorieuse action de nos troupes[61].

Английские директора знали об опасностях, грозивших Мадрасу и форту Сент-Дэвид, которые могли быть отрезаны от торговли с внутренними районами страны, прямо или косвенно контролируемыми французами. Однако они попрежнему считали, что решение проблемы лежит не в военном противостоянии и определенно не в территориальной агрессии, а в поддержке царствующих индийских правителей, способных защитить законную торговлю. В 1754 году секретный анализ французской угрозы гласил: «Доверие к англичанам как торговцам в Индии выше, чем к французам, и у всех индийских властей, которые сами себе господа, они всегда будут иметь преимущество, пока сохраняют свою деловую репутацию». Директора неверно оценивали и настроения своих собственных служащих, и характер местных князей – по большей части воинственных авантюристов, – с которыми им приходилось иметь дело. В Карнатике англичане уже начали брать ситуацию в свои руки и сопротивлялись французским угрозам их же методами. Аркан Дюплекса вокруг Мадраса был неожиданно разорван Клайвом, который в конце 1751 года дерзким броском захватил Аркот и удерживал его, пока набоб Дюплекса Чанда Сахиб отсутствовал, поскольку вел военную кампанию против Тричинополи. Английский протеже сменил французского на троне Карнатика. Это, конечно, было «безрассудное предприятие, спланированное и проведенное без разрешения». А для французов из Пондичерри это стало le commencement de nos désastres[62]. Но даже если бы Дюплекс не встретил в лице Клайва такого же бесстрашного и решительного кондотьера, как он сам, его система, вероятно, не могла бы просуществовать долго. Одним дерзким дипломатическим ходом можно было посадить князя на трон, но, чтобы удержать его, требовались постоянная бдительность и постоянные большие расходы. Ресурсы французской компании значительно уступали ресурсам английской, и военные возможности Дюплекса были больше финансовых. Чтобы оплатить военные расходы, он тратил свое личное состояние, занимал у своих сподвижников и наделал огромных долгов от имени компании. Он постоянно уверял директоров, что все идет хорошо, что доходы с территорий, которые он приобрел, и прибыль от расширения торговли с лихвой покроют расходы и в конце концов принесут огромную прибыль, но в Карнатике, разоренном непрерывными боями, невозможно было ни вести нормальную торговлю, ни получать доходы. Бюсси мало чем мог помочь Дюплексу, в Декане у него никогда не было лишних денег. К 1754 году директора раскрыли истинное положение дел и с позором отозвали Дюплекса, однако не отказались от его политики.

Успешный конкистадор – это человек, который не только завоевывает, но и заставляет завоеванных платить за себя, как это делали Эрнан Кортес, Афонсу д’Албукерки, Ян Питерзун Коэн, как делал Клайв – создатель военной доктрины Ост-Индской компании, который в 1751 году стал настоящим солдатом. Причины неудачи Дюплекса и успеха Клайва не следует искать в различии характеров или способностей этих двух людей. Оба обладали всеми атрибутами конкистадора: творческой смелостью, целеустремленностью, временами были безжалостны, молниеносно оценивали ситуацию, умели быстро принимать смелые решения, обладали личным магнетизмом и способностью вести за собой и властвовать. Не было принципиальным и различие в поддержке, поскольку, хотя французская компания располагала меньшими ресурсами, чем английская, ее директора не испытывали такого неприятия в отношении военных инициатив своих агентов, как их английские коллеги. Дело в том, что Дюрлексу волей обстоятельств пришлось использовать свою энергию и свои ресурсы в неудачной части Индии. Индия, с точки зрения чужака, состоит из огромной плодородной и густонаселенной долины, к которой с севера примыкают высокие горы, и сравнительно неплодородных возвышенностей, занимающих большую часть полуострова к югу. Долина реки, аллювиальная равнина Ганга и его притоков стоила того, чтобы ее завоевать, все остальное – нет. По сравнению с Бенгалией и Бихаром узкие полоски плодородной земли вдоль Малабарского и Коромандельского берегов, где поначалу обосновались европейские торговцы и где они впервые начали бороться за территорию и влияние, сами по себе ничего не значили. Для наблюдательного захватчика они имели ценность прежде всего как ступени на пути в Бенгалию. Самым прямым маршрутом в сердце Бенгалии был путь по морю и вверх по реке Хугли. Это был не самый легкий путь. Устье реки стерегли опасные отмели, печально известные Сендхеды. Сама река походила на лабиринт мелководий, и ее центральное русло во время отлива имело всего семь морских саженей в глубину. При юго-западном муссоне корабли болтались в реке, как пробки в мельничном лотке, при северо-восточном им приходилось вести упорную и опасную борьбу с ветром и приливом, каждые десять минут встречая на своем пути грязевые отмели. Однако, овладев этими премудростями, морской захватчик обретал надежную базу – например, Мадрас – на юге Индии, получал более короткие и удобные коммуникации, чем любой враг, идущий по суше. Когда Джоб Чарнок основал свой торговый пост в Калькутте в сотне миль от Хугли, он, вероятно, держал в уме эти географические факты. Но до 1750-х годов никто не пытался всерьез использовать их. Бенгалия не страдала от политической дезинтеграции, которая в Карнатике привела европейцев к конкуренции интриг и к необъявленной войне. Компании довольствовались торговлей. Клайв стал первым европейцем, зашедшим в Бенгалию с моря с армией и обосновавшимся там как завоеватель.

Поводом для экспедиции Клайва стало нападение на Калькутту в 1756 году набоба Бенгалии Сирадж уд-Даулы, который всего за неделю до этого унаследовал трон своего отца, татарина-авантюриста Аливарди-хана. Отношения между набобом и английской компанией всегда были сложными. Компания пользовалась привилегиями, пожалованными императорской властью, которой более поздние набобы придавали лишь формальное значение. Спор о размерах участков земли вокруг Калькутты, которые контролировала компания, уже упоминался. Право компании на беспошлинную торговлю по всей Бенгалии тоже вызывало споры. Служащие компании в своих личных интересах старались распространять эту привилегию на международную торговлю такими товарами, как соль, табак и бетель, чем ставили местных торговцев в невыгодное положение и снижали доходы набоба. У компании не было прямой заинтересованности в этой торговле, и, чтобы избежать проблем с набобом, она ее запрещала, но этот запрет часто игнорировали. Чиновники набоба брали с торговцев пошлины везде, где могли, и служащие компании жаловались на поборы со стороны властей, а набоб обвинял компанию в потакании контрабанде, которой занимались ее служащие. Такие споры являлись постоянными и неотъемлемыми спутниками биз неса компании. В 1750-х годах они стали более острыми, поскольку из-за волнений в Карнатике было невозможно готовить грузы компании к отправке в Мадрасе, вместо этого их посылали в Калькутту, и по мере роста бизнеса компании в Бенгалии росли и возможности для злоупотреблений. В это же время сообщения с юга давали основания для опасений, что соперничество между европейцами может распространиться на Бенгалию и подорвать ситуацию в провинции, как это произошло в Карнатике, или что та или иная европейская группа может попытаться посадить там своего правителя. Сирадж уд-Даула мог задумать нанести превентивный удар или напасть под влиянием одного тщеславия, жажды грабежа и надежды на легкую победу. Все это выглядело вполне правдоподобно, и Форт-Уильям с его заброшенными укреплениями и полусонным гарнизоном, состоявшим в основном из наемников-португальцев, был фактически беззащитным. Его батареи в тогдашнем состоянии контролировали реку, но не подходы по суше. Сирадж уд-Даула взял его за пять дней. Главными эпизодами стало дезертирство большинства членов совета и их бегство на корабли, стоявшие на реке, разграбление солдатами из гарнизона склада со спиртным, разорение города войсками набоба и «калькуттская черная яма»[63].

Быстрый контрудар мог последовать только из Мадраса, где силы компании недавно заменила небольшая флотилия королевских кораблей и полк солдат. Они планировали экспедицию против Бюсси в Хайдарабад. Официальная война с Францией была неизбежна. Мадрасскому совету предстояло решить, в чем заключается его первейший долг: в том, чтобы предупредить ухудшение ситуации в Карнатике и обеспечить безопасность Мадраса, или в том, чтобы вернуть Калькутту и спасти ситуацию в Бенгалии. С небольшим отрывом они выбрали Бенгалию, на что, возможно, повлияло возмущение по поводу «черной ямы». Полковник, командовавший полком королевских войск, отказался командовать экспедицией, поскольку ему пришлись не по нраву правила компании в отношении раздела добычи от грабежа – еще один интересный пример дисциплины XVIII века. Клайву, который все еще оставался младшим офицером, поручили командование и лично передали большую сумму серебром на покрытие расходов экспедиции. К тому времени, когда это решение было принято, начал дуть северо-восточный муссон, и до Калькутты Клайву пришлось преодолевать долгий и трудный путь. Сирадж уд-Даула, который после того, как разграбил город, не знал, что с ним делать, вынужден был отойти в свою столицу Муршидабад. К моменту прибытия Клайва он был обеспокоен потенциальной угрозой с тыла со стороны некоего афганского авантюриста, захватившего Дели и занимавшегося его разграблением. В начале 1757 года он согласился подписать договор, по которому все привилегии англичан, полученные в 1717 году, были восстановлены.

Затем Клайву, следуя полученным предписаниям, полагалось вернуться в Мадрас. Однако тем временем пришли известия о возобновлении войны с Францией. Клайв, в любом случае не спешивший расстаться со статусом независимого командующего, повернул на Чандернагор, французскую штаб-квартиру в Бенгалии, и с помощью стоявших на реке кораблей Уотсона захватил его. Сирадж уд-Даула, не сделавший ничего, чтобы защитить французов, поднял тревогу. Он отказался исполнять только что подписанный договор с Клайвом, начал собирать собственную армию, принял у себя при дворе французов, бежавших из Чандернагора, и написал Бюсси в Хайдарабад, призывая прийти к нему на помощь. Маловероятно, что Бюсси имел возможность выполнить это требование. Он сидел в Декане со своей грозной маленькой армией, не имея денег, чтобы платить ей. Тем временем среди подданных Сирадж уд-Даулы росло недовольство его политикой, вернее, ее отсутствием. У него был дар отталкивать тех, в чьей помощи он нуждался. Власть Могольской империи в ее лучшие времена базировалась на альянсе между воинственными мусульманскими князьями, правившими империей, ее крупными провинциями и индусскими магнатами, которые на определенных условиях принимали статус вассалов и занимали высшие посты в гражданской службе. Мелкие чиновники в основном были индуистами. Таково было наследие Акбара, установление, благодаря которому могольские правители перестали быть иностранными завоевателями и были признаны индийцами. Аурангзеб, ставший более фанатичным в свои последние годы, преследовал индуистов и в результате нажил себе множество проблем. Но в целом установление сохранялось как в самой империи, так и в государствах, которые постепенно откалывались от нее. Аливарди-хан в Бенгалии следовал примеру Акбара, а Сирадж уд-Даула во время своего короткого царствования пошел по пути Аурангзеба. Разгневанная индуистская знать, как, например, банкиры из Муршидабада братья Сет, помогавшие финансировать правительство Аливарди-хана, теперь подвергались дискриминационному налогообложению и угрозе насильственного обрезания. У них была веская причина желать революции и подходящий кандидат на трон набоба в лице племянника Аливарди-хана Мир Джафара, которого Сирадж уд-Даула тоже успел оскорбить. Клайв, отчаявшись добиться какоголибо надежного понимания с Сирадж уд-Даулой, теперь сам стал «делателем королей». Он заключил тайные соглашения с Мир Джафаром и индуистскими магнатами и пошел на Муршидабад. Его победа в Плесси напоминала успех Дюплекса в Амбуре восемью годами ранее – победа маленькой, но дисциплинированной и хорошо оснащенной армии над большими силами, в которых изначально плохая координация действий усугублялась предательством. Сирадж уд-Даула был убит людьми Мир Джафара, и Мир Джафар занял его место, став первым набобом Бенгалии, который своим троном был обязан поддержке европейца. Поначалу он не проявлял неблагодарности. Его соглашение с Клайвом предусматривало большие уступки для компании – расширение ее коммерческих привилегий, монополию на жизненно важную с военной точки зрения торговлю селитрой и обещание возместить все военные расходы. Кроме того, Клайв и его соратники получили богатые персональные дары. Доля Клайва стоила больше 200 000 фунтов. В 1759 году он удостоился еще большей милости – получил почетную имперскую должность, ранее принадлежавшую набобу и сопровождавшуюся княжеским jagir[64], приносившим около 27 000 фунтов в год. Случай был беспрецедентным. Клайв, который по-прежнему оставался наемным служащим компании, подчинявшимся приказам мадрасского совета, становился прямым вассалом могольского императора как сам набоб, не говоря уже о том, что это делало его очень богатым человеком. Характерно, что Клайв не пытался отказаться от этой милости или оправдываться и, очевидно, не предвидел проблем, которые она вызвала, когда об этом узнали директора.

К 1758 году компания, хотя и не предъявляла претензий на то, чтобы править Бенгалией, являлась там самой влиятельной силой, а Клайв, хотя его должность не давала полномочий на управление, стал самым могущественным человеком в Бенгалии. Набоб был его клиентом. Французы как организованная политическая сила были изгнаны, и в 1759 году настала очередь голландцев. Голландская компания имела серьезные интересы в Бенгалии, в основном касавшиеся торговли штучным товаром с Батавией, и ее служащие имели прибыльную, хотя и тайную, монополию на опиум, уходивший в том же направлении. У них были определенные причины опасаться, что Клайв может послужить Чинсуре, как он послужил Чандернагору, поэтому они попытались опередить его, усилив там свой гарнизон вопреки запрету набоба, который в действительности был запретом Клайва. Их встретили силы англичан. В течение многих лет голландские военные операции на Востоке были направлены против куда менее грозных правителей, чем индийские князья. Их малайские войска, вооруженные мушкетами и штыками старого образца, которыми давно не пользовались в Европе, не шли ни в какое сравнение с силами английской компании в Бенгалии. Они потерпели сокрушительное поражение и запросили мира. С 1760 года голландская торговля в Бенгалии продолжала существовать только благодаря милости английской компании. Клайв целиком и полностью контролировал эту провинцию, хотя контроль был неофициальным и непрямым. В 1760 году он вернулся в Англию, чтобы вложить свою добычу в покупку политического влияния и сделать все возможное, чтобы преодолеть тревогу и зависть, которую вызывали его блестящие успехи у его нанимателей.

То, что Бенгалия оказалась сравнительно не подвержена войне между европейцами, стало результатом не только успехов Клайва, но и событий в Карнатике. В 1757 году переход от неофициальной борьбы к объявленной войне впервые столкнул французские и английские военные флотилии в индийских водах. Суть военно-морской стратегии Индии сводилась к контролю водной полосы, протянувшейся примерно на 200 миль вдоль Коромандельского берега между Пойнт-Калимером и Мадрасом, если не постоянно, то по меньшей мере во время юго-западного муссона. Во второй половине XVIII века в индийских водах имели место восемь или девять значимых военно-морских операций. Все они происходили в пределах этой полосы, и почти все в сезон юго-западного муссона. Ни одна из этих операций не имела решающего значения сама по себе, поскольку флотилии были сравнительно маленькими и обычно действовали с определенной долей тактической нерешительности. Сознавая, как трудно получить помощь от такого далекого дома, адмиралы старались уберечь свои флотилии от риска крупных потерь. Французы в особенности предпочитали вести бой на большом расстоянии и наносить противнику временный ущерб, повреждая его оснастку. Во время Семилетней войны английские корабли у Коромандельского берега обычно превосходили французские. Их успех был отчасти следствием общего превосходства английского военного флота, возраставшего по мере хода войны, отчасти проявлением таланта адмирала Пикока, который использовал более смелую тактику, чем его оппонент д’Аше, отчасти ревностью, доходившей до ненависти, между французским армейским и военно-морским командованием. Однако если смотреть глубже, то все дело было в базах. Бомбей, единственная хорошая гавань, которой владели оба комбатанта, находилась с другой стороны полуострова, но он был ближе к театру военных действий, чем Маврикий, и с учетом его верфей, которыми заправляли парсы, являлся намного лучше оснащенной базой. Например, в 1758 году д’Аше после двух безрезультатных стычек с флотилией Пикока почувствовал себя обязанным, вопреки яростным возражениям своих армейских коллег, отойти за помощью на Маврикий. Там он не смог найти того, что нужно, и был вынужден отправиться за провизией для своих кораблей на мыс Доброй Надежды, потратив на эти цели большие суммы, предназначавшиеся для армии, находившейся в Карнатике. На станции он отсутствовал целый год. По возвращении снова столкнулся с Пикоком, патрулировавшим воды у Пондичерри, но получил серьезные повреждения, и ему снова пришлось отступить. Постоянное присутствие английского флота у побережья в течение основного сезона активности ежегодно не позволяло французам восполнить свои потери в Бенгалии. Они не могли получить ни подкреплений, ни денег, ни снабжения, кроме тех, которые были в пределах их досягаемости в Южной Индии. Несмотря на длительное отсутствие Клайва, преимущество французской сухопутной армии в Карнатике постепенно уменьшалось. Первоначальные успешные действия французов, включая захват форта Сент-Дэвида в 1757 году, были остановлены к концу 1758-го. Из Хайдарабада пришлось отозвать Бюсси, который годами был силой, стоявшей за троном, и после его отъезда эта территория оказалась беззащитной перед вторжением англичан из «северных Сиркар», соединявших Карнатик с Ориссой и Бенгалией. Эта операция, спланированная Клайвом и осуществленная под командованием Форде, закончилась в начале 1759 года взятием Масулипатама, и вскоре после этого осада Мадраса была снята. Эйре Кут под Вандивашем разгромил основную французскую армию и открыл дорогу на Пондичерри. Сам Пондичерри, блокированный с моря и окруженный с суши, сдался в 1761 году, и англичане сразу же начали работы по разрушению его укреплений. Фактически это означало конец войны в Индии. По Парижскому мирному договору французы отдавали все свои приобретения и отказывались от всех требований, сделанных начиная с 1749 года, в обмен на возвращение им факторий и их владений, существовавших до этой даты. Кроме того, они согласились не возводить никаких укреплений и не держать войск в Бенгалии. С 1763 года французская компания перестала быть значимой территориальной силой в Индии. Она продолжила вести торговлю, но, как и голландская компания, делала это из милости. Условия договора вызвали во Франции бурный протест с требованием мести. Лалли, командовавший французской армией в Индии, который имел полномочия как от короля, так и от компании, но поссорился и с представителями компании, и с командованием военного флота, и с Бюсси, был обезглавлен, и даже Вольтер не возразил на это ни слова.

С 1763 года английская компания стала доминирующей силой в самой богатой части Индии. Однако она была плохо подготовлена к тому, чтобы нести это бремя. Ее агенты в Индии не имели подготовки для гражданской службы. Немногие из них чувствовали ответственность за народ Индии. Официально они действительно не несли за него никакой ответственности, поскольку набобы продолжали царствовать и править, и император по-прежнему как минимум номинально являлся сюзереном. Их лояльность в отношении компании, которая их нанимала, не была абсолютно искренней. Их отправили в Индию служить интересам компании, но они, как всегда, ожидали, что заработают денег для себя. Теперь у них появилась масса возможностей для этого, и они пользовались ими в масштабах, вызывавших ужас даже у могольских чиновников. Они обирали местное население с помощью своих предполагаемых привилегий по беспошлинной международной торговле в Бенгалии, чем угрожали вытеснить из бизнеса местных торговцев. Они обманывали компанию, вступая в сговор с поставщиками и заключая контракты с выгодой для себя, например, на поставку быков, которые непрерывно требовались армии. Они обирали правителей множеством разных способов – давая им деньги в долг под залог земли или дохода (набоб Аркота и раджа Танжора были известными должниками), используя запугивание и шантаж (набоб Бенгалии, обязанный своим троном военной поддержке компании, всегда был беззащитен перед «нажимом»). За пять лет набоб, доведенный до крайнего отчаяния, три раза нападал на компанию и был смещен калькуттским советом. На его место посадили другого, которого, в свою очередь, вынудили передать компании огромную сумму за его воцарение. В 1763 году третье из этих восстаний ввергло компанию в войну за пределами Бенгалии с набобом Уда, западного соседа Бенгалии, и с императором Шах Алимом II, которые поддержали свергнутого Мир Касима. В 1764 году победа Гектора Мунро в Буксаре разрушила этот союз, но помимо этого угрожала расширить опасную территорию, давая бенгальским конкистадорам возможность господствовать во всей Северной Индии и контролировать имперский трон, – по мнению директоров компании, безумная и опасная идея, вызванная манией величия.

Короче говоря, захватив богатейшую часть Индии, компания, похоже, могла потерять ее из-за недальновидной жадности своих собственных служащих. Новые конкистадоры были такими же непокорными, такими же сильными и в своем роде такими же опасными для власти, как торговая знать и критиканы из Новой Англии, чья мятежная активность в это же самое время начала вызывать тревогу. Неоднократные запреты директоров на военные авантюры, частную торговлю и получение подарков игнорировались или открыто нарушались. Нарушителей нельзя было так просто призвать к порядку или уволить, поскольку большинство из них имели в компании друзей и заинтересованных лиц и могли создать дирекции проблемы. Ситуация требовала вмешательства правительства, чтобы поддержать компанию или взять ее под контроль. Сам Клайв несколько раз предлагал это сделать, и можно утверждать, что война, мир и события, последовавшие сразу же после заключения мира, давали к тому основания. Война в Индии была выиграна с помощью королевских войск. Мирный договор был согласован правительством, а не компанией. Министры, разумеется, консультировались с директорами. Они утверждали, что действуют от имени компании, и это действительно пошло ей на пользу. Но это был их мир. Учитывая, насколько их поразил шум, поднятый оппозицией против договора в целом, они не могли себе позволить терпеть жалобы от компании. Некоторые люди, занимавшие видное положение в компании, но не допущенные к участию в переговорах, – одним из них был Клайв – предпочли бы более жесткие условия, полностью исключающие присутствие французов в Бенгалии. Для правительства Бьюта было важно, чтобы дирекция оставалась в руках консерваторов, в основном последователей и соратников старого паука с Лидернхол-стрит Лоуренса Саливана, людей, которые считали, что нужно поддерживать хорошие отношения с правительством, и по-прежнему настаивали, чтобы к компании относились как к «торговому сообществу». Клайв, этот богатый конкистадор, с угрюмой неловкостью передвигавшийся по коридорам власти, за спиной которого стеной стояли «джентльмены из Бенгалии», стал национальным героем и представлял политическую угрозу. В 1763 году казначейство впервые косвенно вмешалось во внутреннюю политику компании. На выборах директоров, проходивших в том году, Саливана ввели в состав дирекции, а Клайва вывели оттуда благодаря министерской поддержке и большой сумме, выделенной казначейством для «разделения голосов». После этого партия Саливана выступила с ходатайством о том, что джагир Клайва нужно передать компании. Это было не только проявлением личной неприязни. Положение Клайва действительно выглядело весьма двусмысленно, и директоров раздражало, что, в то время как доходы набоба передавались служащему компании, сам набоб заявлял, что не в состоянии погасить свои долги перед ней. Клайв защищался, переметнувшись в другой политический лагерь. Он предложил свою поддержку новому кабинету (кабинету Гренвилла). Теперь казначейство играло в его пользу, и в ходе выборов в компании 1764 года партия Саливана потерпела поражение, хотя и с небольшим отрывом. В течение следующих двенадцати лет, когда дела компании были более тесно связаны с национальной политикой, подобные вмешательства стали нередкостью.

Однако от влияния на выборы в Лондоне до контроля политики компании в Индии была дистанция большого размера. На тот момент компании оставалось лишь делать все возможное, чтобы справиться с ситуацией в Индии, которая становилась отчаянной. В 1765 году Клайв – этот браконьер, обернувшийся егерем, по словам его врагов, – вернулся в Бенгалию в качестве губернатора с широкими полномочиями для восстановления дисциплины. С учетом его решительности и резких агрессивных манер он определенно был для этого подходящим человеком. Его излюбленной метафорой для описания поставленной задачи была «расчистка авгиевых конюшен». За время своего короткого пребывания – неполных два года – он заключил договоры, по которым за Шах Алимом был признан титул императора и стабилизировалось положение в провинции Уд, ставшей для Бенгалии союзником, находившимся в некоторой степени под ее защитой, и буферным государством на ее западной границе. Он вернул армию и торговцев под власть Бенгальского президентства[65]. Он подавил мятеж молодых армейских офицеров, которые всерьез думали стать своего рода «варяжской стражей» в Дели и которых раздражала утрата их полевой вольности. Он предпринимал серьезные усилия для ужесточения правил против частной внутренней торговли, снял с должностей многих нарушителей, а некоторых отправил в Англию для привлечения к суду. Но более важным для будущего стало то, что он убедил бесправного императора забрать у набоба и передать компании Diwani – право получать прибыль от предприятий Бенгалии. Как показали события, это означало большой шаг к территориальному господству. Шаг был сделан не преднамеренно, а скорее чтобы избежать или по меньшей мере ограничить ответственность компании за детальное администрирование. Это была первая попытка реализовать то, что позднее стало называться непрямым правлением; современники называли это «дуальной системой». Клайв настаивал, что компания не должна вмешиваться в реальную работу по сбору налогов. Она не имела гражданской службы, способной выполнять такую работу, и Клайв не пытался ее создать. Его гораздо больше волновало, чтобы служащие компании не запускали руки в кассу. Сбор налогов должен был осуществляться как раньше – местными чиновниками, но под управлением заместителя набоба, одобренного компанией. Поступления от налогов следовало передавать правлению компании в Калькутте, которое должно было делать соответствующие выплаты на управление и защиту и выплачивать согласованные ежегодные суммы (в качестве субсидии, пенсиона или дани, как им больше нравится) императору и набобу. Оставшийся после этих платежей солидный излишек – свыше 2 000 000 фунтов, как с огромным преувеличением заверил директоров Клайв, – достался бы компании в обмен на ее услуги. Кое-что из этого излишка могло быть использовано для выплаты адекватного жалованья служащим, чтобы лишить их любых оправданий участия в частной торговле. Этому пункту Клайв справедливо придавал особенно большую важность. Оставшееся можно было использовать, чтобы повысить ежегодные «инвестиции» в покупку индийских товаров и китайского чая и таким образом снизить потребность в экспорте монет из Англии. Это был голландский рецепт восточной торговли. Как пояснял Хорас Уолпол, «мы испанцы в своей жажде золота и голландцы в своей изощренности в его получении».

Дойдя до Лондона, известие Дивани вызвало два непредусмотренных следствия. Первым стал ажиотажный спрос на акции Ост-Индской компании (Клайв первым это предвидел) и резкий рост их стоимости, вторым – решение правительства по обеспечению себе доли от доходов. Одной из главных забот правительства в это время был поиск способов получения с колоний возмещения затрат на их защиту. Известие о Дивани – этом «даре небес», как назвал его Чэтем, – пришло на следующей неделе после отклонения Гербового закона. Похоже, торговое сообщество в нарушение своей хартии собирало политическую дань на территории, приобретенной с помощью правительственных войск. По мнению Чэтема и его коллег, доходы Бенгалии должны были поступать в распоряжение правительства, которое с их помощью могло компенсировать на Востоке дефицит, образовавшийся на Западе. Директора, естественно, возражали против такой интерпретации. Стороны начали торговаться, и в 1767 году компания согласилась выплачивать правительству 400 000 фунтов в год. (Заметим, что в том же году объем поставок, одобренных парламентом для американских колоний, и другие колониальные расходы выросли приблизительно до 428 000 фунтов.) Такая сделка делала дальнейшее вмешательство неизбежным, поскольку у правительства появилась корыстная заинтересованность в финансовой стабильности компании и аккуратном управлении ее делами в то время, когда и то и другое подрывали действия ее собственных служащих.

В это противоречивое время достаточно большое количество этих служащих, сделавших себе состояние в Индии законными и незаконными способами, вернулись в Англию и привезли с собой свои деньги. Некоторые из них были наказаны или уволены Клайвом и полны негодования, не всегда беспричинного, поскольку они делали то же самое, что делали до них другие, включая некоторых нынешних директоров. Откуда им было знать, что правила поведения ужесточились? Многие привезли деньги домой в виде векселей компании, что само по себе вызвало серьезное замешательство, поскольку доходов от продаж товаров в Лондоне не хватало, чтобы платить по векселям, и компании пришлось занимать деньги на эти цели в Сити. Прибыв в Англию, новоявленные «набобы» инвестировали в акции компании и приобрели такую силу при голосовании в Генеральном суде компании, что при случае могли пересилить дирекцию, даже если она располагала правительственной поддержкой. Они объединились со спекулянтами, заинтересованными, чтобы «раздуть» стоимость акций, и с этой целью в 1766–1767 годах настояли на двух последовательных увеличениях дивидендов (совершенно необоснованных) меньше чем за год. Они вынудили дирекцию отказаться от надвигавшихся судебных разбирательств и таким образом подтолкнули своих коллег, по-прежнему находившихся в Индии, к дальнейшему неповиновению. Ни один из преемников Клайва в Бенгалии не был Клайвом, и дисциплина снова развалилась. Когда в 1769 году в провинции разразился голод, компания ничего не смогла сделать, чтобы облегчить страдания людей. Некоторые из ее служащих, напротив, сильно ухудшили положение дел, скупая рис ради получения личной выгоды. Миллионы голодающих умерли, и излишки дохода практически исчезли. Кроме того, с юга пришли плохие вести. В 1767 году Хайдер Али, авантюрист, узурпировавший трон Майсура, вторгся в Карнатик, и естественные союзники компании, низам и маратхи, устранились. В 1769 году разрушительная война закончилась унизительным миром. В тот же год раздутый лондонский рынок обвалился, цена акций упала пугающим образом. Некоторые современники мрачно вспоминали «пузырь южных морей». Это было преувеличением, но часть собственников разорилась. Саливан, самый способный и опытный человек в дирекции компании, потерял 15 000 фунтов, Шелбурн, который всегда оказывал ему политическую поддержку, потерял 20 000 фунтов и отошел от дел компании, справедливо полагая, что связь с ней вредит его политической репутации. В ответственных кругах росло возмущение тем, что правление компании в Индии было грабительским и деспотичным и потому нанесло урон репутации и совести нации. Но это были сравнительно мелкие претензии. Риторика Берка еще не всколыхнула общественное мнение на защиту несчастного ryot[66]. Более серьезное недовольство громко высказывали те, кто пострадал от безответственного отношения компании к финансовым вопросам. Они утверждали, что компания наносит урон доверию нации. Но, возможно, самым серьезным было ощущение, что вернувшиеся из Индии служащие компании оказывали коррумпирующее влияние на политическую и общественную жизнь Англии. Земельные магнаты, практиковавшие по большей части архаичное вымогательство, доходы от которого затем передавались правительству Англии, сами не чурались коррупции. Они промышляли в гнилых районах. Они пользовались любым покровительством в своем стремлении к власти, в продвижении интересов своих родственников, друзей и клиентов. И все же были не лишены духа гражданственности и понимания ответственности, и между ними существовала определенная негласная договоренность, устанавливавшая пределы допустимого. Их сильно раздражало вторжение новоявленных набобов, которые ничего не знали об этой договоренности и руководствовались исключительно эгоистическими мотивами. Они захватывали власть в Ост-Индской компании и, похоже, настроились разрушить ее. Они завоевали или купили себе место в парламенте и бросали огромные суммы, полученные преступным путем, на достижение бесчестных целей.

Если компания не могла контролировать этих новых конкистадоров, то это должно было сделать правительство, иначе оно лишилось бы Индии. Норт, пестрый кабинет которого сколотили в 1770 году, колебался. Вмешиваться в дела компании, созданной на основании королевской хартии, было опасно. Любые меры, способные усилить патронаж[67] короны, неизбежно вызывали бы бурю, а хлипкий каркас британского государственного управления не вынес бы груза управления Индийской империей. Но давление нарастало. Паллиативные законодательные меры, предложенные парламенту Саливаном в 1771 году, были с презрением отклонены. В сформированный палатой общин в начале 1772 года Специальный комитет по этому вопросу вошли такие люди, как Бургойн, Барре, лорд Хау и лорд Джордж Джермейн, которые уже занимались американскими делами и подчеркивали, что Британии угрожает не одно колониальное восстание, а два. Они призывали к жестким мерам. Разразившийся в 1772 году в Сити глубокий финансовый кризис парализовал кредитование в целом. Компания, опрометчиво объявившая дивиденды в размере 12,5 процента, искала способ отложить выплаты и обратилась к правительству за займом, который ей очень скупо предоставили на следующий год, обусловив его будущим ограничением дивидендов и регулярным предоставлением отчетности казначейству. Норт наконец признал, что кабинет сам должен внести законопроект, всесторонне регулирующий положение дел в Индии, и предложил Дженкинсу, этому гению управления, подготовить его. В своем Регулирующем акте от 1773 года правительство несколько неуверенно заявляло свою власть над компанией в отношении ее политической и административной деятельности в Индии и вносило изменения в устав компании, чтобы эффективно обеспечить эту власть. Акт стал разработанной в спешке полумерой, которую предполагалось дополнить и усилить с учетом практики его применения, но в течение нескольких недель после его принятия уважаемые торговцы из Бостона наняли гангстеров, чтобы выбросить в гавани принадлежащий компании чай. Парламент ответил «репрессивными законами», и американское восстание началось. Бороться с двусмысленностями акта и управлять делами в Индии, невзирая на них, пришлось Уоррену Гастингсу. В 1780–1781 годах, несмотря на возню с тем, чтобы отложить срок окончания действия хартии компании и получения новой (или продления или изменения старой), акт нетвердо, но держался, пока в 1784 году его не заменил знаменитый Индийский акт Питта.

Регулирующий и Индийский акты базировались на молчаливом признании, что чисто коммерческая деятельность компании в Индии стала сравнительно не важна. Основным делом компании являлся сбор доходов – дани. Само по себе это было новым опытом для Британской империи. Тот факт, что дань экспортировалась в виде товаров, принципиально ничего не менял. Правительство желало иметь уверенность, что дань, собранная в Индии, действительно получена компанией и не исчезнет в карманах ее служащих, что компания не потратит лишних денег на управление и защиту и не позволит своим служащим пуститься в новые авантюры по завоеванию и грабежу, на которые уйдут деньги и которые могут втянуть правительство в нежданные войны. В Европе оно желало иметь уверенность, что компания будет выплачивать умеренные, а не излишние дивиденды, что она будет стабилизирующим, а не угрожающим спокойствию фактором на рынке акций и, самое главное, что она будет делать регулярные существенные вливания на нужды правительства. Согласно акту 1773 года, правительство в Лондоне следовало постоянно держать в курсе ситуации, все поступающие из Индии сообщения, касающиеся финансовых и политических вопросов, должны были передаваться казначейству или государственному секретарю соответственно. Полиция оставалась в ведении директоров. Считалось (как оказалось, слишком оптимистично), что их власть и их независимость от владельцев увеличится благодаря продлению срока пребывания в должности с одного года до четырех, а также за счет резкого повышения избирательного ценза тех, кто их избирал, и за счет новых правил, делавших «разделение голосов» запретительно рискованным и дорогим. Правительственный контроль директоров должен был поддерживаться как раньше – с помощью давления и поощрения, обычно именуемых «влиянием». В Индии учреждалась должность генерал-губернатора с пребыванием в Калькутте и с нечетко определенными полномочиями надзора за другими президентствами. Он должен был руководствоваться рекомендациями Совета четырех и подчиняться решению большинства. Постановления генерал-губернатора должны были, как и американское законодательство, подчиняться королевской прерогативе запрещения. Для укрепления дисциплины среди служащих компании в Калькутте был учрежден Верховный суд Бенгалии, судьи котрого назначались короной. Взаимоотношения этого суда с советом, включая точные границы юрисдикции и природу законов, к которым он применялся, остались неопределенными.

Система в целом со всеми ее двусмысленностями, с ее взаимозависимостями и взаимоограничениями, с заложенными в ней трениями могла быть порождением канцелярии испанских Габсбургов. Она никогда не работала гладко. Владельцы компании в Лондоне вели упрямые арьергардные бои против изменений, навязанных компании правительством, и по-прежнему могли при случае пересилить дирекцию. Советы в Бомбее и Мадрасе, завидуя их независимости, проводили местную и часто безответственную политику, не консультируясь с генерал-губернатором, хотя ждали, что он бросится им на помощь, если у них возникнут проблемы. Верховный суд интерпретировал свои предписания как предоставление ему права применения всех благостей английской юстиции и всех дикостей английской системы наказаний в отношении местных жителей, которые являлись служащими компании только в том смысле, что собирали для нее доходы, или британскими подданными только в том смысле, что жили в Калькутте. Такое вторжение в местную юрисдикцию породило длинную серию взаимных обвинений между судьями и советом. Но еще хуже были ссоры внутри самого совета. Его члены были поименно названы в законе. Генерал-губернатором стал Уоррен Гастингс, уже являвшийся губернатором Бенгалии и на тот момент самым способным и уважаемым служащим компании в Индии. Трое других вообще не имели отношения к компании и были назначены со стороны, и метафора Клайва, «авгиевы конюшни», крепко засела в их сознании еще прежде, чем они отплыли из Англии. Двое из них – тупоголовый солдафон Клейверинг и Фрэнсис, умный, самодовольный и мстительный честолюбец, – обладали на редкость тяжелыми характерами. Гастингс не мог с ними справиться. Одного он пережил, другого пересидел, но Фрэнсис продолжил свою вендетту в Англии и позднее вместе с Берком, Фоксом и Шериданом сыграл важную роль в его отставке.

Противодействие Фрэнсиса не только объяснялось личной неприязнью и неудовлетворенными амбициями, но и отражало различие принципов и темпераментов. Фрэнсис был доктринером, Гастингс – управленцем-практиком и прагматиком. Фрэнсис был учеником Клайва и, как и Клайв, совершенно не интересовался индийской культурой и образом жизни индийцев. Гастингс изучал санскрит, бегло говорил на персидском и бенгальском, знал сложную систему индийского общества и был восприимчив к реакциям индийцев. Фрэнсис хотел, чтобы английская корона правила Бенгалией как удаленный господин, державший в своих руках только вопросы внешней политики и обороны, оставив торговлю в ведении компании, внутреннее управление – в руках местных мусульманских чиновников, а тех, кто обрабатывал землю, предоставив отеческим заботам zemindars – этому разношерстному классу наследственных сборщиков налогов и землевладельцев, которых Фрэнсис и другие англичане либеральных взглядов упорно стремились считать аналогом английских сельских сквайров. Если бы все пошло, как хотел Фрэнсис, Британская Индия XIX века никогда не появилась бы на свет. Гастингс, первый из длинной череды преданных делу проконсулов, считал себя правителем Индийского царства, ответственным за хорошее управление и экономическую реабилитацию страны как таковой и за ее развитие как главной базы английской торговли на Востоке. Он прекрасно сознавал, что могольская администрация практически развалилась, и считал, что англичане, если намерены оставаться в Бенгалии, должны открыто управлять ею. И конечно, должны управлять, используя реорганизованные местные институты, в соответствии с национальными индийскими законами и обычаями. Гастингс не был сторонником прямого управления. Однако во всем, что он делал, неявно присутствовало прямое управление. Чтобы изучить и использовать местные законы и обычаи, особенно все сложности земельного и налогового права, требовался эффективный надзор. Единожды войдя в этот лабиринт, служащие компании уже не смогли бы избежать ответственности. В конечном счете разношерстное сборище торговых и военных авантюристов должно было превратиться в профессиональную гражданскую службу, нечто такое, чего еще не было в самой Британии. Гастингс сделал первые шаги: он остановил самые худшие безобразия в Бенгалии, создал основу разумной административной машины и не допустил развала. При нем благополучие и Бенгалии, и компании начало восстанавливаться. Большего он сделать не мог, поскольку Регулирующий акт делал его пленником совета.

Используя положения акта, несогласные советники достаточно сильно портили внутреннюю ситуацию в Бенгалии, а в сфере взаимоотношений компании с другими индийскими властями они представляли большую потенциальную опасность. Директора в Лондоне имели склонность считать, что, если их служащие в Индии воздержатся от «военных авантюр», компания сможет спокойно заниматься своими делами. Они сильно упрощали ситуацию. Конечно, иногда жадность и безответственность потенциальных конкистадоров действительно могли втянуть компанию в войну, которой директора предпочли бы избежать, но это была лишь одна из причин. Компания превратилась в одну из крупных «сил страны». Ей приходилось защищаться от возможных враждебных альянсов, поскольку у нее имелись как союзники, так и завистливые враги. Тем не менее из-за отсутствия внутреннего единства ее взаимоотношения с другими силами страны редко подчинялись какому-то продуманному рациональному плану. Даже после выхода Регулирующего акта в Индии у компании было не одно правление, а три, не одна, а три внешние политики, а иногда даже четыре, если считать политику, которая определялась в Лондоне. В тот период, когда в Индии служил Гастингс, компания практически непрерывно вела то тут, то там какую-нибудь войну. Войну Рохиллы 1774 года, за которую больше всего критиковали Гастингса, можно назвать военной авантюрой, а можно – исполнением договорных обязательств в отношении дружественно настроенного князя Уда с целью избавить его от хищной афганской группы, угрожавшей его северным территориям. В любом случае это было чисто бенгальское дело. Таким же на первый взгляд выглядел более сложный вопрос о взаимоотношениях с могольским императором. Император – ничтожный как правитель, но имевший большое значение как символ – являлся одновременно и сюзереном, и пенсионером компании. Таким образом, компанию волновало, как бы он не принял протекцию от какой-нибудь другой силы, например афганцев или маратхов. Это произошло в 1771 году, когда маратхи перевезли этого старика из Аллахабада, куда посадил его Клайв, в Дели. Конфедерация маратхов являлась территориально самой большой и потенциально (если бы не ее хроническая раздробленность) самой грозной силой в Индии. Хорошие отношения с пешвой долгое время были краеугольным камнем политики компании, но правительство Калькутты, хотя и встревожилось, отреагировало вяло. Они просто перестали выплачивать императору пенсион. Однако их мирные планы были сорваны советом Бомбея, силы которого в 1774 году, чтобы укрепить оборону Бомбея, напали и захватили соседний остров Салсетте и форт Бассейн в гавани. В 1775 году они предложили свою поддержку претенденту на трон пешвы в Пуне взамен на обещание предоставивить им право собственности на эти приобретения. С генерал-губернатором не посоветовались и даже не проинформировали его, чем он, естественно, был обижен, но, к всеобщему удивлению, директора, всегда беспокоившиеся по поводу Бомбея, поддержали военную авантюру совета. Таким образом, когда у войск Бомбея возникли трудности, Гастингсу пришлось послать армию практически через всю Индию, чтобы их спасти. Война с маратхами продолжалась с 1778 по 1782 год, и именно цена этой войны подтолкнула Гастингса к некоторым из его самых беспринципных поступков. Он с помощью угроз вымогал деньги у Чейт Сингха из Бенареса и у знатных старых дам из Уда, носивших титул бегум.

Однако эпицентром раздоров в Индии, как всегда, был Карнатик. Большинство советников и других старших служащих компании в Мадрасе, а также пестрое сборище частных авантюристов, включая некоторых темных персонажей, одалживали деньги или утверждали, что одалживали, ненасытному заемщику набобу Мухаммаду Али из Аркота. Его доходы были заложены и перезаложены несколько раз, и только надежда кредиторов на удовлетворение позволяла ему продолжать занимать. Тем временем в 1773 году мадрасский совет – снова без консультации с генерал-губернатором – поддержал нападение на раджу Танжора, в результате чего земли этого правителя аннексировал набоб, а его доходы пошли кредиторам. Директора осудили эту «военную авантюру» и послали туда лорда Пигота – бывшего набоба Мадраса и такого же, как Клайв, браконьера, ставшего егерем, – в качестве губернатора с предписанием вернуть Танжор его радже. По прибытии Пигот сразу же был смещен в результате заговора, в котором участвовали набоб и его главные кредиторы. Несостоявшегося губернатора арестовали и отправили в заключение (где он впоследствии скончался, чем удивил очень многих). Это было в 1777 году, в году битвы при Саратоге, когда внимание правительства было занято совсем другим, но Пигот имел связи в парламенте и в Сити, а оппозиция ухватилась за это дело. Именно история с Пиготом в большей степени, чем козни Фрэнсиса против Гастингса, заставили Фокса и Берка поднять возмущенный крик в адрес Ост-Индской компании. Затем мадрасские конкистадоры вступили в спор с низамом по поводу территории Северных Циркар и, несмотря на попытку Гастингса вмешаться, оставили себе причитавшуюся низаму дань. Наконец, в 1779 году, после того как началась война с Францией, они послали экспедицию захватить французское поселение Маэ на Малабарском берегу. Маэ не имело существенного значения, но его захват предоставил Хайдер Али из Мисора (который объявил себя сюзереном Малабара по праву завоевания) casus belli. В 1780 году этот грозный хищник повторно вторгся в Карнатик. Компания, по словам Хастингса, обнаружила, что на каждом клочке Индостана либо уже ведет войну, либо вот-вот начнет войну с какой-нибудь из местных властей.

Компания располагала довольно большими вооруженными силами, хотя лишь немногие из ее солдат были европейцами. С начала 1780 года ее поддерживала небольшая королевская флотилия, которую с трудом удалось оторвать от операций в Анлантике. Ее положение стало опасным, но еще не безнадежным, хотя из-за нехватки кавалерии она не могла помешать Хайдер Али нанести ей весьма значительный ущерб. Исход зависел от того, сможет ли французское правительство быстро воспользоваться ситуацией. Compagnie des Indes закончила свое существование, и торговля в Индии открылась для частных лиц. Французские станции не имели укреплений, армии были распущены. В 1779 году англичане захватили не только Маэ, но и Пондичерри, и Чандернагор. Однако многие французские авантюристы остались в Индии, и в армиях каждого крупного князя служило много опытных французских наемников («amas de bandits»[68], по словам Бюсси, но тем не менее грозная сила). Если бы французская армия смогла поддержать Хайдер Али, а французский флот смог уничтожить или хотя бы бросить вызов британскому превосходству у Коромандельского берега, вердикт 1763 года мог бы быть пересмотрен. Момент казался исключительно подходящим не только из-за успехов Хайдер Али, но и благодаря вступлению в войну в 1780 году голландцев, которые обещали разрешить французам пользоваться портами мыса Доброй Надежды и Тринкомали. Хьюз, командовавший британскими кораблями на станции, быстро занял Тринкомали, но Сюффрен, прибывший в на чале 1782 года с превосходящими силами, отобрал его. У Сюффрена было 12 линейных кораблей против 9 у Хьюза (попрежнему маленькие флотилии; у Грассе и Родни у островов Всех Святых было 33 и 36 соответственно). У него имелась безопасная база для ремонта и пополнения запасов у берегов Южной Индии, в то время как у Хьюза не было ничего ближе Бомбея. Он был более дерзким и изобретательным тактиком. И еще он знал, что в конце 1781 года в помощь Хайдер Али из Кадиса вышли корабли, везущие на борту армию под началом опытного Бюсси. Всем казалось очевидным, что вскоре Южная Индия будет в руках французов. Однако их врагом выступило время. Бюсси опоздал, сначала из-за неприятных стычек в Бискайском заливе, потом из-за эпидемии чумы на Маврикии. Голландские корабли, которые должны были присоединиться к Сюффрену, остались защищать Батавию и мыс Доброй Надежды. Гастингс выпутался из войны с маратхами благодаря соглашению с Синдией, самым способным и самым независимым из маратхских князей. Договор, заключенный в Салбаи, подтвердил принадлежность Салсетте компании – весьма незначительный результат для четырехлетней войны, – но, что более важно, он высвободил войска компании для действий на юге. Тем временем в Мадрас начали прибывать британские подкрепления, как сухопутные, так и военноморские. Королевские сухопутные силы никогда прежде не играли в Индии существенной роли, но к 1783 году их численность сравнялась с численностью гарнизона на Ямайке. Сюффрен и Хьюз, получивший подкрепление, провели несколько упорных боев у Коромандельского берега, в которых Сюффрен поначалу одерживал верх, но так и не смог уничтожить флотилию Хьюза и установить надежный контроль. Когда весной 1783 года Бюсси наконец добрался до Тринкомали, Сюффрен благополучно высадил его и его армию в Куддалоре. Но к тому времени Хайдер Али умер, а его сын и преемник Типу ушел с Малабарского берега. Вскоре после этого пришло известие о предварительном мирном соглашении в Европе, которое во многих аспектах восстанавливало для европейцев на Востоке положения договора 1763 года.

Война, начавшаяся в зеленой деревушке Новой Англии, закончилась возле пыльного города в Индии. В последние два года события в Индии перестали быть далекой интермедией, превратившись в важный театр европейской войны. Для англичан эта война стала особенно близкой. С приходом мира начались взаимные обвинения: обвинения в адрес системы, которая спутала торговлю с территориальным господством и, похоже, не добилась ничего, кроме финансового кризиса; обвинения в адрес политики, превратившей Индию в зону боевых действий в то время, когда усталость нации от неудачной и весьма затратной войны приближалась к пику; обвинения в адрес злоупотреблений британских властей в Индии, а также поборов и притеснений, которые практиковали служащие компании или по меньшей мере некоторые из них. Поскольку в 1782–1783 годах еще один Специальный комитет представил свои объемистые отчеты, а Берк обрушил на палату общин ураган своих речей, общественное возмущение стало мощной силой, требующей от правительства действий. Впервые раздались голоса, сокрушавшиеся, что англичане вообще ступили на землю Индии, и вопрошавшие, почему торговлю с Индией нельзя вести «таким же способом, как мы сейчас торгуем с Китаем». Ответ на этот вопрос был уже готов: потому что торговля с Китаем зависит от господства в Индии и, если англичане оттуда уйдут, их место займут французы. Однако это не значило, что дела могли и дальше идти, как теперь, ничего подобного. Под крики о необходимости коренных реформ и мстительного поиска козлов отпущения ведущие политики – Дандас, Фокс, Питт – готовили свои законы, свои «системы» для исправления прошлого, для указания ориентиров на будущее и для ограничения масштаба британского управления в Индии.

В результате Индийский акт Питта стал чем-то много меньшим, чем коренная реформа. Для правительства слишком многое было поставлено на карту, чтобы позволить себе отказаться от всего этого. Нужно было защитить слишком много интересов, умиротворить слишком многих политических оппонентов. Неспособность Фокса признать эту необходимость стоила ему двадцати лет политического небытия. Питт оказался хитрее. К 1784 году набобы поняли, что в лучшем случае ведут арьергардные бои с силами перемен. Но они упрямо продолжали сражаться, и у них были деньги, которые они могли бросить в топку борьбы. В парламенте большая часть заинтересованных в индийских делах лиц – как из Сити, так и из «бенгальской команды» – поддержали Питта как меньшее зло по сравнению с Фоксом, но они определили свою цену за это. В результате Индийский акт, как и его предшественник, стал компромиссом. Компанию не упразднили и не ограничили до чисто коммерческих функций. Она осталась административным агентом правительства, а также торговой корпорацией, выплачивающей дивиденды держателям акций, и ее директора сохранили патронаж, на тот момент являвшийся их самым ценным вознаграждением. Тем не менее акт не стоит считать совсем беззубым. Он обеспечивал инструментарий и санкции, необходимые для эффективного государственного контроля. Теперь директоров, отравляемых в Индию, должен был одобрить Контрольный комитет Тайного совета, и он же мог менять их. Владельцев акций лишили права отменять или приостанавливать решения директоров, назначенных таким способом. Это был неповоротливый механизм, но, учитывая, что права контрольного комитета осуществлялись в основном его председателем, а этим председателем в течение десяти лет был толковый и амбициозный Дандас, являвшийся по существу, если не по должности, государственным секретарем по делам Индии, система работала. В самой Индии генерал-губернатор, фактически королевский министр, поддерживавший прямую связь с председателем комитета, обладал всей полнотой власти над политическими действиями трех президентств. Он обладал тем, чего никогда не было у Гастингса, – правом игнорировать мнение его собственного совета. Правда, это не было прописано в акте, но преемник Гастингса Корнуоллис отказался ехать в Индию, не имея такого права, и добился своего. Это стало ключевым и беспрецедентным решением. В течение долгих лет, с появления первых королевских колоний считалось, что губернаторам нельзя доверять, что их власть всегда должна быть ограничена и уравновешена тем, что они действуют во взаимосвязи с советниками, в большинстве случаев назначенными короной. Сделать губернатора ответственным непосредственно перед государственным секретарем, а затем доверить ему фактически всю полноту власти было революционным прецедентом, но при этом одним из тех, которым суждено было найти широкое применение. Этот шаг имел своим следствием то, что генералгубернатор, начиная с Корнуоллиса, как правило, не был служащим компании.

Естественно, такой акт возмутил служащих компании в Индии, особенно положения, непосредственно касавшиеся их. Гастингс ушел в отставку и вернулся в Англию, где подвергся мстительному преследованию со стороны партии Фокса – Берка – Френсиса, назначивших его козлом отпущения, ответственным за все провалы компании. Организовывались встречи, принимались резолюции, составлялись петиции в знакомых зловещих выражениях: «Подданным его величества в заморских странах было предписано защищать законы Англии совместно с другими подданными королевства». Обязательство служащих предоставлять под присягой опись всего их имущества под страхом сурового наказания было тягостным гнетом, как и то, что они подлежали принудительной высылке в Англию для отбывания наказания за преступления, предположительно совершенные за границей. Новый судебный орган, учрежденный для рассмотрения дел таких обвиняемых, был «трибуналом, не ограниченным установленными нормами права и не подлежащим обжалованию, лишающим их несомненного права, присущего им по рождению, – суда присяжных». Все это было «нарушением Великой хартии наших свобод и попранием самых священных принципов британской конституции». Следует помнить, что это был 1785-й, а не 1774 год, что эти резолюции были написаны не в Бостоне или Филадельфии, а в Калькутте, что законом, который вызвал эти жалобы, был не Акт нетерпимости, а Индийский акт Питта. То есть в Индии проявилась дихотомия, знакомая нам по Америке. С одной стороны, требования «свободы» для британских подданных, с другой – желание британского правительства наладить эффективное управление и регулярный сбор налогов и его представление об обязательствах в отношении местных народов.

Восстания в Индии не случилось. «Поселенцы» были слишком малочисленны, их корни в этой стране – слишком слабы. Политик и проконсул укротил авантюристов из компании, превратив их в гражданских служащих. Закончилось время конкистадоров, но, конечно, не время европейских завоеваний. Во многих частях Индии они только начинались. Конкистадоры, посланные торговать, в нарушение приказов компании завоевали господство. Господство, даже при нежелании правительств можно было защитить только при помощи проконсулов и еще большего господства. Кроме того, после 1784 года частные торговцы – коммерческие преемники конкистадоров, – где бы они ни обнаружили, что их бизнес-интересы ограничены местными политическими условиями, начинали давить на местные правления компании, чтобы она расширяла свою политическую власть. При Корнуоллисе и еще больше при Уэлсли[69] правительство уступало. В этом проявлялась неизбежная связь предприимчивости и недисциплинированности.

Знаменательно [как говорил Маколей], что великие люди, которые основали и сохранили нашу Индийскую империю, считали все полученные из дома приказы пустым переводом бумаги. Если бы этим людям не хватило духу так относиться к этим приказам, сейчас у нас не было бы Индийской империи.