Осталось 2 дня
Два часа.
Ровно через два часа вылетает мой самолет. Прямиком в Италию, где в роскошном поместье второго бывшего мужа Селесты Айи поселилась Эйлин. Я собирался разорвать нашу помолвку, потратив на это не больше семи минут, а затем сесть на самолет до Потомака, имея в запасе чуть меньше двадцати четырех часов.
Я не сводил глаз с маминой неподвижной фигуры – глаза закрыты, кожа бледная и тусклая. Казалось, она постарела на пару столетий. И все же выглядела умиротворенной. Наконец-то расслабилась и перестала нести бремя нашей утраты.
Мамины глаза двигались из стороны в сторону под закрытыми веками. Я наклонился, упершись локтями в колени, и наблюдал за ней. Медсестры накачали ее обезболивающими, чтобы не мучило ребро, которое ей сломали врачи, оказывая помощь на месте. Ее небось вознесло от эйфории выше, чем инфляцию.
Она приоткрыла глаза в темной палате. Подключенный аппарат продолжал издавать размеренные звуки. Я не знал, как бы поступил в этот момент хороший сын. У меня было мало опыта в этой области. Если бы мы с мамой поменялись местами и над моей больничной койкой склонилась Фэрроу, я бы хотел, чтобы она взяла меня за руку.
И все же я держал руки при себе. В конце концов, я только что угрожал матери, что разорву с ней связи, если она воспротивится моим отношениям с Осьминожкой.
– Ты в больнице. – Я откинулся на спинку стула, осознав, что в самом деле испытал сильное облегчение, когда увидел, что она пришла в себя. – Как ты себя чувствуешь?
Мама высунула язык, чтобы облизать губы. Но вместо этого у нее вырвался недовольный стон, потому что в ее нынешнем состоянии задача оказалась слишком трудной. Она крепко зажмурилась.
– Бывало и лучше. – Я ничего не ответил. Мама сделала глубокий вдох, будто пыталась убедиться, что ей это по силам. – Что со мной случилось?
– Небольшой сердечный приступ. – Я сунул руки в карманы. – По словам врачей, очень легкий. Ты сейчас в лучшей частной клинике Чиангмая под круглосуточным наблюдением. Селеста Айи вернулась в отель, чтобы собрать сумку. Врачи хотят оставить тебя на пять дней, чтобы они могли отслеживать твой сердечный ритм и провести несколько общих обследований.
– Тогда почему я словно… в тумане? – Она сглотнула и поморщилась, будто такое простое движение причиняло мучительную боль. – И мне ужасно больно.
– На вилле врачи провели сердечно-легочную реанимацию. При давлении на грудную клетку сломалось ребро. Это скорее просто болезненно, нежели опасно. На самом деле это вообще не опасно. Просто доставляет дискомфорт. Можешь добавить обезболивающих, нажав на кнопку, если хочешь. – Я взял ее руку и поднес к белому пульту управления, лежащему в углу койки.
Мама тихо ахнула. Приоткрыла рот. Она едва не взвизгнула, когда я до нее дотронулся.
– Извини. – Я отстранился. – Больно?
– Н-нет. – Она помотала головой, завороженно на меня глядя. – Просто… ты прикоснулся ко мне, Зак. Ты никогда ни к кому не прикасаешься с тех пор, как умер твой отец.
– Фэрроу научила меня телесному контакту. – Я улыбнулся, чувствуя то ли горечь, то ли ностальгию. – Было много проб и ошибок.
Неловких моментов.
Счастливых моментов.
Я дорожил каждым из них.
Слезы повисли на кончиках ее ресниц.
– Можно… – У нее задрожали руки. – Можно мне взять тебя за руку? Я всегда этого хотела.
Но она не стала ждать разрешения. Взяла мою ладонь и переплела наши пальцы. Сухая холодная кожа коснулась моей. Я сидел неподвижно, когда мама поднесла ее к своим ледяным потрескавшимся губам и поцеловала костяшки моих пальцев.
По телу пронеслась неприятная дрожь, но я не поежился и не отпрянул. Не захотел броситься в душ и включить горячую, как кипяток, воду. Наверное, я исцелился. Забавно, что я всегда думал, будто все мои проблемы разрешатся, если я научусь прикасаться. Мне даже не приходило в голову, что прикосновения тесно связаны с чувствами. А единственная, чьих прикосновений я жаждал, была в тысячах миль отсюда, на другом континенте, и, наверное, ввязывалась в драку с крокодилом, просто чтобы показать, на что она способна.
Мама разрыдалась в голос.
– Она это сделала? – Яс трудом разобрал ее хриплый шепот. – Она побудила тебя снова прикасаться к другим?
– Да.
Ты даже не представляешь. Она научила меня большему, чем я вообще надеялся узнать.
– Но… как?
Видимо, эта новость страшно ее потрясла. Мама потратила баснословные деньги на психологов, терапевтов, докторов и даже гипнотизеров. Специалистов со всего света. Лучших в своем деле. Никто из них так и не сумел мне помочь. Нисколько.
– Все просто. – Я забрал руку из ее ладоней. – Она сделала так, что перед прикосновениями стало невозможно устоять. Показала мне теплоту, смелость и страсть к жизни, какую я никогда раньше не видел. Она заставила меня забыть о работе. О моих бессмысленных достижениях. Она заставила меня… – Я вспомнил, как проводил время с Фэрроу. Мои губы тронула легкая улыбка. – Она заставила меня есть фастфуд. И пить паршивое пиво.
– Ох, Закари. – В мамином голосе слышались ужас и изумление. – Это крайне неприятно. – Она замолчала, и на ее лице показалось подобие улыбки. – Но тебя это осчастливило?
– Необычайно. До встречи с Фэрроу я разучился быть счастливым. Я бы отдал все, чтобы ее вернуть.
Мама опустила взгляд на свои ноги, укрытые одеялом. Между ее бровей пролегла морщинка. Женщина, которая делала маски за тысячи долларов, всего за несколько часов постарела на десяток лет. Казалась беспомощной перед всем миром.
– Мне нужно кое-что тебе сказать, Закари.
Я молча смотрел на нее. Я не врал, когда сказал Фэрроу, что мне казалось, будто кто-то во Вселенной подшучивает надо мной. До моего рейса оставалось девяносто семь минут. Каждая секунда отмеряла обратный отсчет. А я тем временем выслушивал исповедь на смертном одре, только без смертного одра. Какая жестокая ирония судьбы, что, имея бесконечные возможности поговорить об этом дома, мы предпочитали обсуждать во время скучных ужинов акции и погоду.
– Что же?
– Я… – Мама поднесла кулак ко рту, чтобы заглушить кашель. Синие и фиолетовые вены выступали на тыльной стороне ее ладони, напоминая давно знакомую карту. – Я уважаю Фэрроу за то, как хорошо она справилась с моим отношением.
– Ты не только о попытке дать ей взятку?
Да, я был тому свидетелем. Наблюдал это через эркерные окна в первый рабочий день Фэрроу. Когда увидел, как она отказалась от чека, во мне пробудилось любопытство.
– Да. Я провернула несколько мелочных трюков, чтобы отвадить ее от тебя. – Мама не сводила глаз со своих накрытых одеялом ног. – Она от всех успешно уклонилась.
– Такая она сильная.
Наверное, я должен был разозлиться. Но я не злился. Во-первых, я этого ожидал. Признаться, ожидал даже худшего. Во-вторых, Фэрроу Баллантайн умела за себя постоять. Она добивалась успеха за счет маленьких побед. Было бы бессмысленно сражаться во всех ее битвах вместо нее, ведь я и полюбил Осьминожку за все те качества, которые воплощало ее сердце. Сильное, трепетное, теплое и покрытое сталью.
Мама помолчала.
– Кстати, она отказалась от денег.
– Я знаю.
– Вероятно, твоя сделка с ней более заманчива, чем та, которую предложила я.
– Это я тоже знаю.
– И ты не считаешь ее охотницей за деньгами?
– Нет. – В моем голосе не слышалось никаких сомнений. Ответ дан. Вопрос закрыт. Если мама будет настаивать, я выполню свою угрозу и уйду. Навсегда.
– Я тоже не считаю. – Мама потрогала пальцем катетер в своей ладони, не глядя мне в глаза. – Но я не об этом.
Я посмотрел на часы, сходя с ума оттого, что могу пропустить самолет и испортить все шансы вернуть мою дерзкую, маленькую не охотницу за деньгами.
– А о чем?
– Могло быть и хуже. – Она не осмеливалась на меня посмотреть. – По-моему, Эйлин тебе врет.
– О чем?
– О своем характере, об отвращении к прикосновениям, об эпизодах из ее прошлого. Выбирай сам.
Для меня это не стало потрясением. Главным образом потому, что я уже внес ее первым пунктом в свой черный список за то, что отказывалась расставаться со мной, хотя между нами даже не было настоящих отношений. Любую другую ее отрицательную черту можно рассматривать только как дополнение.
– Это ничего не меняет. Все равно помолвка была фарсом. Я не собираюсь на ней жениться. Лучше скажи, почему ты позволила бы своему сыну жениться на обманщице.
– Потому что она подстраивала свою жизнь под твою. Та, что готова пойти на это, готова и обеспечить тебе безопасность.
– Мне не нужна безопасность.
Я наконец-то начал это осознавать. С каждым прикосновением. С каждым дождем. С каждой поездкой на этом опасном «Приусе». Каждый раз, когда я ограничивал себя, то мельчал как человек. В том, чтобы совершить прыжок, не больше риска, чем в том, чтобы не прыгать вовсе.
– Нужна. – Мама резко подалась вперед, но не сумела ни повысить голос, ни пошевелиться, как ей того хотелось. Однако я знал, что она сделала бы это, если бы могла. – Ты все, что у меня осталось. Я люблю тебя больше всех на свете. Неужели ты этого не понимаешь?
– Еще как понимаю, черт подери.
Она даже не упрекнула за брань, упорно пытаясь донести до меня свою мысль.
– Ты должен быть в безопасности. Твой отец хотел бы, чтобы ты жил и был счастлив.
– Я буду счастлив. Пока у меня есть Фэрроу. А что касается жизни… – Я помолчал, запустив пальцы в волосы. – Не могу обещать, что всегда буду идеальным, но я, безусловно, понял, что жизнь ценна. – И не в результате так называемого урока Оливера. – Я не буду рисковать понапрасну. Но не сомневайся: дрожать от страха я тоже не стану.
Меня напугало постукивание собственных ботинок по плитке. Я и не подозревал, как сильно меня огорчала перспектива разорвать отношения с мамой. Ведь правда, до аварии между нами была невероятная связь. Каждый раз, когда я видел, как мама ведет себя словно незнакомка, в разуме всплывали подавленные детские воспоминания, сокрушая мою злость. Ночные сеансы в кино. Неожиданные походы в галерею игровых автоматов. Вечера, когда мы сами готовили дамплинги. Даже Ромео хотел переехать в наш дом. Само собой, у него для этого были другие причины.
Я ждал маминого ответа, затаив дыхание.
Позволь мне жить так, как я хочу. Порадуйся за меня.
Она понурила голову.
– Что нужно сделать, чтобы ты не разрывал со мной отношения? – Будто по команде, сигналы датчика частоты пульса ускорились.
Я ответил не мешкая.
– Прими, что я расторгаю помолвку.
– Ладно.
– Прими Фэрроу. – На этот раз я взял мамину руку и положил на свою ладонь. – Ив конечном счете полюби ее, как родную дочь. У нее никогда не было семьи, мам. – Я переплел наши пальцы. – Она никогда не держала мать за руку. Обещаю, когда ты ее узнаешь – узнаешь по-настоящему, – то полюбишь так же сильно, как я.
Мама, будто зачарованная, провела свободной рукой между нашими ладонями.
– Ты правда ее любишь?
– Да. – Никаких колебаний. Только простая истина. – Я просто схожу с ума, когда ее нет рядом.
Мгновение спустя мама сжала мою ладонь и посмотрела мне в глаза.
– Договорились.
– А еще…
Она со слабым стоном опустила голову на подушку.
– Еще условия?
– Последнее. Обещаю. – И именно этому условию ты, вероятно, воспротивишься сильнее всего. – Я хочу, чтобы ты обратилась за помощью, чтобы справиться с тревожным расстройством.
– У меня нет тревожного расстройства.
– Есть.
– Я не стану принимать таблетки.
– Есть и другие методы, но, если врач посоветует их принимать и таблетки окажутся наилучшим вариантом решения проблемы, мне необходимо знать, что ты сделаешь все, чтобы тебе стало лучше. В крайнем случае я хочу, чтобы ты поговорила с тем, кто способен тебе помочь.
Датчик частоты пульса разбушевался. Мама замотала головой.
– Но…
– Все или ничего, мам.
– Ладно. – Она тяжело вздохнула, на миг отведя взгляд в сторону. Наконец она снова посмотрела на меня. – Вижу, ты постоянно смотришь на часы. Возьми самолет. Лети за своей женой, Закари.