= Зак =

– Какого черта? – Бретт уставился на обрубленный кончик пальца. – Какого черта, какого черта, какого черта?

Хороший вопрос. И правда, какого черта.

Ничего страшного. Тут не на что смотреть. Просто защищаю свое противоядие. Разумеется, в суде подтвердят, что я защищал свою собственность.

– Не-е-ет. – Он заливал слезами свою раненую руку, поднося ее к свету. – Только не Рука Блуда.

Как жаль, что меткость меня никогда не подводила. Я попал в яблочко. В кончики его среднего и указательного пальцев. Правда, не так сильно, чтобы нанести серьезный ущерб, разве что отсек немного ткани и нервных окончаний. Жаль. Попал бы чуть правее, и не пришлось бы слушать его визг.

– Да какого ж черта, братан? – Он схватился за запястье, повалился на пол и издал мучительный вопль. – Ты меня порезал, мужик. Порезал!

Да, и хотел бы сделать это снова.

Младший хлопал рукой по полу в попытке найти отсеченные кончики пальцев. Они попадали на выстланный плиткой пол, как конфетти. Из неровной раны на их месте до сих пор сочилась кровь.

Я впервые метнул нож в мишень вне тренировочного тира. Впервые метнул именно этот нож – папин подарок. И хотя знал, что предстоит бумажная волокита, все равно не жалел об этом.

– Какого черта?! – Бретт-младший перешел на крик, продолжая топтаться на месте и разглядывать потоки крови, льющиеся из его пальцев. Видимо, все же решил не искать недостающие части тела.

– Такого, что ты связался не с тем человеком. Я сказал не приближаться к ней. Она моя.

– Да я хотел стиснуть по-дружески.

– Вот так совпадение. – Я шагнул вперед, подобрал нож и помахал им перед его лицом, взявшись за рукоять. – Хотел стиснуть по-дружески. Теперь от твоей правой руки будет мало толка, даже чтобы подрочить с мыслями о ней.

– Я звоню в полицию.

– И что ты им скажешь? – Я вытер лезвие о край его футболки и убрал нож в чехол. – Что пришел в мой дом под кайфом и сексуально домогался мою сотрудницу?

– Я истекаю кровью, – заныл он и зашагал из кухни, топая как можно громче и прижимая запястье к логотипу Gucci на груди. – Папа! Папочка!

Наконец я посмотрел на Фэрроу. Она все это время молчала, наблюдая за мной своим фирменным взглядом, который вызывал беспокойство, что она может разгадать все мои секреты.

Я зевнул.

– Что?

– Ты потерял контроль.

– Я прекрасно себя контролирую, – возразил я. – Это Бретт-младший не в состоянии не распускать руки.

– Я не твоя. – Ее светло-голубые глаза вспыхнули яростью. – Зачем ты ему это сказал?

– Станешь моей. – Правда вырвалась без предупреждения и согласия от моего мозга.

– Не стану.

– Станешь.

– С чего ты так уверен?

– Я всегда получаю желаемое. – Я высунул язык и провел им по нижней губе. – И хочу тебя, как не хотел еще ничего в своей жизни.

Если я ожидал, что мое необычное признание ее сразит, то меня ждал неприятный сюрприз. Она не из числа моих поклонниц. Напротив, казалось, мой ответ разозлил ее еще больше.

Фэрроу схватила полотенце, висевшее на кране, и вытерла с пола кровь Бретта.

– Это правда того стоило?

Я не хотел, чтобы она притрагивалась к тому, что как-то с ним связано, но сдержался и не стал вырывать тряпку у нее из рук. Нужно обуздать свою одержимость, пока она не вышла из-под контроля.

– Теперь тебе грозят неприятности, и ради чего? – Фэрроу побрызгала на пол органическим чистящим средством. – Меня и раньше щипали за задницу. Все всегда заканчивается одинаково. Фингалом под глазом у парня, который это сделал, и моими распухшими костяшками.

Сама мысль о том, что мужчины считали, будто могут прикасаться к этой женщине без ее согласия, пробуждала желание творить зверства. Мне нужны имена, адреса, расписания. И ножи. Много чертовых ножей.

– Мне не грозят неприятности.

Из гостиной доносился голос Старшего, которому срывало крышу на оглушающей громкости.

– Как можно быть таким дураком?

Я указал большим пальцем на Джаспера и Старшего, которые доказывали мою правоту, отчитывая Младшего.

– Добавлю несколько миллионов, чтобы подсластить сделку, когда буду покупать компанию. – На моем лице расплылась мрачная хитрая ухмылка. – Таков и был план. Я здорово их обдурил.

– Ты обращался со мной как с вещью. С собственностью. – Фэрроу замолчала и смерила меня взглядом. – Может, я и работаю на тебя, но на этом все и заканчивается.

– Напротив. С этого все только начинается. У меня на тебя много других планов.

Она слегка прищурилась.

– Закари.

– Фэрроу.

Она бросила тяжелую промокшую тряпку в раковину, забрызгав кровью тарелки и кружки.

– Тебе есть что мне сказать?

– Конечно. – Я подошел ближе и остановился всего в полуметре от нее. Прогресс. Она судорожно сглотнула от такой близости. Я взял в руку нож, коснулся его кончиком запачканного кровью воротничка ее формы и ухмыльнулся. – Тебе идет красный.

С этими словами я направился в хозяйскую спальню. Ее мятые кеды Chuck Taylor заскрипели по мраморному полу. Она громко и уверенно топала за мной по лестнице. Вне вечеринок и официальных ужинов я не позволял ходить в особняке в обуви. Фэрроу игнорировала это правило с первого дня.

Мы молча прошли мимо Младшего. Он привалился к балясине на первой ступени, пока семейный врач Олли накладывал ему швы, а его отец и Джаспер суетились рядом. В другом конце коридора смеялись Олли, Ром и Дели, звенели бокалы, столовые приборы стучали о фарфоровые тарелки.

Я дернул за золотую ручку, чтобы открыть дверь спальни, и вошел. Она захлопнулась за Фэй, и та закрыла ее на замок. Фэрроу прошла за мной в ванную, где я включил холодную воду и подставил руки под струю. Вода порозовела от крови. Мы встретились взглядом в отражении зеркала. Если Фэрроу и напугалась оттого, что я порезал человека за то, что он чуть не схватил ее за задницу, то не подала вида.

Приведя себя в порядок, я прошел в гардеробную и стал расстегивать рубашку. Фэрроу прислонилась бедром к дверной раме, ее форму и голые ноги усеяли пятна запекшейся крови. Я медленно опустил плечи, чувствуя, что ее взгляд прикован к ткани. Рубашка бесшумно упала на ковер. Я предстал перед ней по пояс голым, словно статуя на закрытом просмотре, позволяя еще немного полюбоваться моим рельефным прессом, накачанными руками и V-образными мышцами живота, скрывающимися под поясом брюк. Ее глаза стали круглыми, как блюдца. Внизу живота разлилось тепло, кровь устремилась к члену. Мне знаком этот взгляд. Я и сам так смотрел, когда выискивал сделку. Она жаждала. Меня.

Ты даже не представляешь, Осъминожка. Получишь все, а потом и добавку. А между делом десерты и закуски. Я так тебя наполню, что твоя киска примет форму моего члена.

Эта мысль ошарашила меня, как и сама затея. Я сейчас не мог даже заставить себя прикоснуться к ней.

Я нарушил молчание, щелкнув пальцами перед ее лицом.

– Между прочим, мои глаза здесь.

Мы стояли примерно в трех метрах друг от друга. Но в отличие от всех прочих случаев с другими людьми, каждый метр воспринимался как целый континент.

– В них ничего нет. – Фэрроу сложила руки на груди. – На твою грудь смотреть гораздо приятнее.

Я взял белоснежную рубашку, повесил бархатную вешалку обратно на перекладину и подошел к ней, так и оставшись по пояс голым.

– Ты не должна позволять, чтобы кто-то разговаривал с тобой так, как Бретт. Или Оливер, если на то пошло.

Ее улыбка сникла.

– Им это сходит с рук, поскольку они знают, что сойдет. Я не Даллас Таунсенд. Меня некому защищать.

Я сунул руки в рукава и сделал еще шаг к ней.

– Нет, есть кому.

Затем еще один, с каждым шагом застегивая очередную пуговицу.

– И кто же это?

– Я.

Повисла тишина. А потом я услышал, как из ее горла вырвался звонкий смех, похожий на перезвон свадебных колокольчиков на ветру. Он проник мне в самое нутро и разлетелся оттуда во все стороны. Вот только это напоминало не порхание бабочек. А полет летучих мышей из преисподней.

– Что это было? – требовательно спросил я.

Ее улыбка исчезла, а с ней и странный гул в моей груди, возникший, когда она издала этот звук. Ощущение не было неприятным. И не походило на остановку сердца. Пожалуй, я бы хотел, чтобы оно возникло вновь.

Фэрроу захлопала глазами.

– Что именно?

– Этот звук.

Она вскинула брови.

– Я… посмеялась?

Я заметил, что ее брови на тон темнее белокурых волос. Что благодаря им ее красота становилась более дикой. Более драматичной. Ее глаза тоже были не типичного голубого цвета. А пастельными – самого бледного оттенка в палитре – и с темно-синим ободком.

Меня посетила мысль, что я мог бы часами рассматривать ее лицо, и мне бы это не наскучило. А это абсурд. Обычно женщины повергали меня в скуку. Их лица, их тела были одинаковы и нисколько не возбуждали.

– Посмейся снова, – велел я.

Ее изящные брови сошлись над переносицей.

– Так рассмеши меня.

– Это невозможно. У меня нет чувства юмора.

– Развивай его.

– Чувство юмора не чертов рулон пленки. С ним не разберешься за пару часов.

– Дай вообще, зачем тебе, чтобы я смеялась?

Потому что у меня в груди возникло какое-то чувство, и я отчаянно хочу испытать его снова.

Такое случилось в первый раз с момента кончины отца. И возможно, в последний. Я хотел попробовать.

– Просто сделай это.

– Притворяться не могу. – Фэрроу пожала плечами, отклонившись назад. – Хотя ты наверняка привык, что женщины ради тебя притворяются.

Нет, не привык. Никогда не подпускаю их так близко.

– Я не остроумный. И судя по твоей последней шутке, ты тоже.

– Постарайся. – Она вздернула подбородок, не разрывая зрительного контакта. – Ты поклялся меня защищать. Сказал, что я твоя. Что ж, путь к сердцу женщины лежит через ее рот. Ты должен меня рассмешить.

«Мне нужно не сердце», – хотел напомнить ей я.

Как жаль, что она не Даллас Коста. Той не нужно смеяться. Только лопать пончики.

Теперь мы стояли грудь к груди. Не прикасались друг к другу, но были так близко, что Фэрроу легко могла это сделать, если бы попыталась. Я хотел этого. Отчаянно.

Сердце рвалось из груди – тук, тук, тук, – пытаясь оторваться от артерий. Я задумался, силясь вспомнить что-то забавное. Я редко смеялся. Вообще не смеялся, если честно. Меня мало что радовало. Когда я всерьез об этом задумался, Фэрроу оказалась во главе короткого списка. Хотя, полагаю, высмеивая ее саму, я ее не рассмешу.

– Просто нелепость.

Фэрроу пожала плечом.

– Не моя вина, что тебе никогда не приходилось производить впечатления на девушку. Тридцать три года – подходящий возраст, чтобы начать.

Она меня гуглила. Я не говорил ей, сколько мне лет. От этой мысли в груди разлилось какое-то жгучее ощущение.

– Когда Олли поступил в Оксфорд, то прошел посвящение в «Пирс Гав»[51] путем круговой мастурбации. Все дрочили в стаканчик, а новички должны были его выпить. Он попросил добавки.

Фэрроу изобразила рвотные позывы.

– Это не смешно. Это отвратительно.

– Смешно по двум причинам. Во-первых, Олли откровенно деградировал. А во-вторых, у него два высших образования.

Оливер свалил в Англию для учебы в магистратуре, потому что хотел на протяжении двух лет параллельно изучать европейские фетиши. Иными словами, он хотел еще повалять дурака, не притворяясь при этом, что держится за работу. Я припас толику жалости, на какую только способен, для будущих отпрысков Оливера фон Бисмарка. Главная цель его жизни – восполнить население планеты. Однажды его дети и внуки проснутся и осознают, что их семейное древо – это венок.

– Если приходится объяснять шутку, значит, она не смешная. – Фэрроу смерила меня суровым взглядом, повторив мои слова. – Давай дальше.

Я прерывисто выдохнул. Неудивительно, что комики вечно в депрессии. Юмор меня истощал.

– Однажды я съел мешок апельсинов и страдал от жутких последствий.

– Опять мерзко, а не смешно.

Я оказался на грани отчаяния, что приводило в ярость и в то же время будоражило. Я ни разу в жизни ничего не желал отчаянно.

– Моя тетя прятала от мужа сумки Birkin в багажнике своего внедорожника. Однажды она оставила ключ в зажигании, и машину угнали. Но угонщики не знали, что наткнулись на золотую жилу в виде дизайнерских сумок на сумму свыше миллиона долларов, поэтому выбросили их на обочину. Копы нашли сумки и вернули их ей.

У Фэрроу дрогнули губы, но она не рассмеялась.

– Ну, давай, – прорычал я. – Ты почти рассмеялась.

– А еще я почти кончила, когда в семнадцать лет занималась сексом с Пак У Бином на крыше небоскреба его отца. Но не кончила. «Почти» здесь ключевое слово, Зак.

Я не знал, кто такой Пак У Бин.

Знал лишь, что он ходячий труп.

– Посмейся. – Мой приказ вырвался сдавленным шепотом.

– Рассмеши меня, – прохрипела она, выпятив грудь, отчего чуть не коснулась моей полуголой груди.

У меня не осталось выбора. Придется играть по-крупному. Сделав глубокий вдох, я метнулся к комоду, выдвинул ящик и, перебрав несколько фотоальбомов, достал тот, что мне нужен. Я вынул фотографию и вернулся к Фэрроу. Держа снимок за уголок, будто он вызывал отвращение (так и было), я передал его ей. Она осторожно взялась за край, помня, что ко мне нельзя прикасаться.

– Я лишь однажды проиграл пари. – Я застегнул последнюю пуговицу рубашки и прокашлялся. – Оливер и Ромео заставили меня с ног до головы нарядиться в кожу. – В розовую кожу.

Я не сводил взгляда с ее лица.

– Господи, Зак. – Фэрроу расплылась в самой широкой улыбке, какую я только видел. – Штаны с отверстием на заднице.

– Сувенир на память о высшем образовании Олли. Он вернулся из Европы, уверенный, что штаны – повсеместный заговор против заднего прохода.

Фэрроу разразилась смехом. Он сразил меня прямо в грудь. Снова. Как укол адреналина в самое сердце. Я почувствовал, что оно работает. Стучит. Качает кровь. Бьется о грудину.

Черт, невозможно оторваться.

От нее невозможно оторваться.

Смех Фэрроу стих, и она посмотрела на меня из-под длинных ресниц.

– Доволен?

– Насколько это возможно, – признался я. – Суть в том… – Я поднял руку и большим пальцем убрал прядь волос с ее глаз. Волосы – это мертвые клетки. Не плоть. Их мне легче вытерпеть. И все же мы оба затаили дыхание. Встретились взглядом. Замерли. Впали в непрекращающийся транс. – Что теперь ты моя, Фэрроу. И я буду защищать тебя, обольщать и губить. Я никому не позволю плохо с тобой обращаться. Тем более Бретту.

Она судорожно сглотнула.

– Что ты хочешь взамен?

«Все, – подумал я. – Я хочу все, что ты можешь дать, и даже больше. Всю тебя. Каждую улыбку. Смех. Вздох. Прикосновение».

Впервые в жизни я не хотел просто существовать.

Я хотел по-настоящему позволить себе чувствовать.

Я оставил ее вопрос без ответа.

– Ты должна переехать сюда. Забудь о том, чтобы жить в своем доме, лишь бы защитить право собственности. Под моей защитой у тебя будет все. Дом. Общество. Подарки на память – за исключением подвески. Если захочешь, я закажу тебе красивое пальто из кожи твоей мачехи и сводных сестер.

Ее грудь поднималась и опадала, полная, чувствительная, молившая, чтобы к ней прикоснулись. Соски выпирали под тонкой тканью формы.

– Нет, спасибо.

– Я выкуплю у нее дом, если придется, – пояснил я.

– Я поняла, Зак. Ты вливаешь в проблемы деньги, и они разрешаются. Я не такая. Не получится купить мою привязанность. Тебе придется ее заслужить.

Мне хотелось рассмеяться. Я так много заработал за столь короткий период жизни. Из всех испытаний, с которыми сталкивался, с этим я, несомненно, готов справиться.

– Прости. – Я провел большим пальцем по ее щеке, стирая каплю крови Бретта. Ее глаза заблестели, когда мы соприкоснулись кожей. У меня по спине побежали мурашки – непроизвольная реакция, как и желание поежиться от звука, с которым скребут вилкой по тарелке. – Я правда сожалею.

– За что ты просишь прощения? – Фэрроу едва дышала.

– За то, что затащил тебя в свой личный ад. – Я не убрал палец от ее щеки. – Ты исцелишь меня, Фэрроу… Чтобы я мог потом принадлежать другой.