Я возвращаюсь к тебе, Даффи.

Я так сильно закатила глаза, что поразилась, как они не укатились до самого Хобокена, и провела пальцем по экрану, чтобы удалить сообщение. Другой вариант – написать Би Джею в ответ что-то язвительное, например: «Уже? Всегда знала, что ты скорострел». В последнее время я садилась на поезд в страну наслаждения как минимум трижды в день. Он всегда приходил вовремя и неизменно довозил до места назначения. Я не стала говорить Би Джею о наших с Риггсом отношениях лишь по той причине, что не хотела опускать Риггса до уровня временной замены, чтобы забыть бывшего. Он значит для меня гораздо больше.

О, а еще потому, что наши отношения были, скажем, ненастоящими.

Мне приходилось постоянно напоминать себе об этом, когда я вдруг начинала делать для него что-то такое, что свойственно жене. Готовить для него, обниматься с ним, делиться своими самыми темными тайнами и неприличными желаниями, пока мы были поглощены друг другом, слившись телами, а наши сердца бились в унисон.

Сунув телефон обратно в сумочку, я ринулась по коридору к палате Чарли. Чувствовала себя виноватой из-за того, что не бросила все дела и не примчалась ему на помощь, когда узнала, что он попал в больницу. Но сегодня позвонила Лора и сказала, что ее котенок Бабси упал с верхнего шкафчика на кухне. Она увидела это по видеоняне, пока была на работе, но смогла бы позаботиться о нем только вечером. Я хотела искупить вину за то, как паршиво относилась к ней в последние годы, поэтому поспешила помочь.

А теперь я стояла перед дверью палаты Чарли, боясь открыть ее и увидеть, что ждет за ней. Мало того что мне очень нравился мой пожилой сосед, но к тому же, если я права в том, кем он приходится Риггсу (что казалось маловероятным и в то же время совершенно очевидным), то я оказалась перед моральной дилеммой.

Я постучала в дверь.

– Входи, Дафна.

Я открыла ее и опасливо зашла в палату. Чарли лежал на больничной койке, подключенный ко всевозможным мониторам. На вид он был бледным, болезненным и непохожим на себя.

Нацепив улыбку, я преподнесла ему кусочек пиццы с ананасами – его любимой – и банку колы.

– Лечебный фастфуд, – объявила я.

– То, что доктор прописал. – Его глаза загорелись, но сам он остался поникшим, свернувшись на большой койке, будто цветок, засушенный между страниц книги.

Я плюхнулась в кресло и смерила его укоризненным взглядом.

– Вам предстоит за многое ответить, мистер. Ты должен был сказать мне.

Чарли кашлянул в кулак и взялся за пиццу, избегая моего взгляда.

– Ты была очень занята в последнее время. К тому же я не выставляю свою болезнь на всеобщее обозрение.

– Я не об этом. – Я не сводила с него глаз. Его движения были медленными и затрудненными. – Ты прекрасно знаешь, что я говорю не о твоей болезни. Хотя к этому мы еще вернемся.

Он вздохнул и бросил кусок пиццы на бумажную тарелку.

– Черт.

Значит, это правда. В груди возникло чувство, будто ее сжали до предела.

– Следи за выражениями, – спесиво бросила я. – Но да, хорошо подытожил.

– Пожалуй, кто-то должен знать. – Чарли огляделся, будто желая убедиться, что мы правда одни. – И пожалуй, это должна быть ты, потому что ты единственный постоянный человек в моей жизни.

– Не стоит так расстраиваться. У тебя могла быть компания и похуже. Ты же знаком с моим соседом? – Я пошевелила бровями.

Я пристально наблюдала за его реакцией. Он издал усталый смешок, но быстро смолк. Видимо, это сказывалось на легких. Я не знала, почему Чарли сюда попал. Решила, что это как-то связано со случившимся среди недели.

– Мы можем поговорить об этом чуть позже? – Он сглотнул, поморщившись от тревоги. – Потому что… у меня все плохо, Даффи. Очень плохо.

– Плохо на уровне алкогольного отравления? – спросила я. Его перевели из реанимации в отделение интенсивной терапии, но я все равно понятия не имела, почему он здесь оказался.

– Нет.

– На уровне рака?

Он покачал головой.

– У меня болезнь Гентингтона.

Я вся напряглась. Болезнь Гентингтона? Название звучало знакомо, но я ничего не знала об этой болезни. Кроме того, что она очень редкая и смертельная.

– Ты так удивлена, будто я сказал, что беременный. – Чарли потянулся к тумбочке и открыл банку колы. – Если вкратце, то при этом заболевании нервные клетки мозга постепенно разрушаются, пока не утрачиваешь способность, двигаться, думать или говорить.

– То есть… Как боковой амиотрофический склероз? – Я судорожно сглотнула.

Чарли ответил мягкой улыбкой.

– Нет. Склероз хотя бы не затрагивает разум. Здоровый разум оказывается в ловушке разрушающегося тела. А болезнь Гентингтона поражает все. Лишает и разума, и тела.

У меня было так много вопросов. Я так много хотела узнать. Но передо мной предстало самое важное – осознание, что Чарли умирает. Умирает в одиночестве. Его навещали только мы с Риггсом, его соседи.

– Как давно ты от нее страдаешь? – Я сунула руки под бедра, чтобы он не увидел, как я дрожу.

Он выдохнул и поднял взгляд к потолку.

– Около шести лет.

– Я никогда не видела, чтобы ты… эм… – Я замолчала. Сама не знала, каковы тревожные симптомы.

– Да, – ответил Чарли, и я заметила, что его речь стала медленнее, чем обычно. – Я регулярно принимал лекарства, соблюдал все назначения… все делал правильно. Даже перестал путешествовать, потому что мне нужно быть ближе к медперсоналу. – Его глаза заблестели от слез, и теперь он все же посмотрел на меня, но я едва не пожалела об этом. Видя его мучения, я утратила последние капли радости, которую еще испытывала. – То, что ты не замечала, не значит, что этого не было. Я пережил все этапы. Существенные и незначительные. Провалы в памяти, неуклюжесть, мышечные спазмы, нарушения речи.

– Как ты это скрывал?

– Научился прятаться, когда это необходимо. – Чарли мрачно улыбнулся. – Скрывался от тех немногих людей, с которыми общался. И я не всегда мучился от такой сильной боли. От возникновения первых симптомов болезни Гентингтона до летального исхода проходит от десяти до тридцати лет. Какое-то время мне удавалось избегать самых серьезных проявлений. Похоже, болезнь все же меня настигла.

Я закрыла глаза и сделала глубокий вдох. Вот почему он на днях обмочился. Плохо контролировал свои мышцы. Мне потребовались все силы, чтобы не расплакаться.

– И ты шесть лет справлялся в одиночку? – Я поджала губы, чтобы сдержать слезы.

Он попытался кивнуть.

– Но каждый год тянулся, как десятилетие.

– И как врачи планируют тебе помочь? – требовательно спросила я, вставая. – Нужно многое сделать. И до этой недели с тобой все было в целом нормально!

Чарли посмотрел на меня с сочувствием, будто я отказываюсь признавать очевидное.

– Нормально не было, и они мало что могут сделать. Болезнь Гентингтона неизлечима. Можно замедлить ее течение, иногда справляться с ней, но я все это уже делал. Больше не получается. Боюсь, это мой заключительный акт.

– Как ты можешь так говорить? – Я принялась в исступлении расхаживать по палате. – Ты только приехал в больницу!

– Я не впервые оказываюсь в больнице, – признался он. – Помнишь, сколько раз я говорил тебе, что уезжаю из города?

Мои глаза вспыхнули. Чарли время от времени присылал мне сообщения о том, что не сможет прийти на наши еженедельные посиделки, потому что уехал. Я никогда не подвергала его объяснения сомнению. Он привлекательный свободный мужчина. Решила, что он ездил провести время с друзьями и родными, а не лежать в темной больничной палате в полном одиночестве.

– Ох, Чарли. – Я зажала рот ладонью. Как бы ни старалась, слезы хлынули из глаз. – Не волнуйся. Мы тебя вытащим…

– Даффи. – Его голос прозвучал резче. – Послушай меня. На этот раз мне отсюда живым не выйти. Если и выйду, то прямиком в хоспис. Я откладывал это весь прошлый год. Лучше мне не станет, ангел.

– Как ты можешь так быстро сдаться? – Я захныкала, как ребенок, легкие обожгло, будто пламенем.

– Я устал. – Он опустил взгляд на свои пальцы, которые скрючились, как креветки. – И мучаюсь от боли. Постоянно. Я просто хочу, чтобы она прекратилась. Я готов, чтобы она прекратилась. Даже если бы я не… – Он сделал тяжелый вздох. – Наши легкие тоже управляются мышцами. Уверен, ты это знаешь. Мои замедляются все больше и больше, отчего становится трудно дышать. Мои легкие работают на тридцать девять процентов. А это… не очень хорошо.

– А как же пересадка легких? – Я подалась вперед и сжала его руку.

Чарли рассмеялся, а потом закашлялся.

– Я не молод и страдаю от смертельного заболевания. Меня никогда не одобрят. – На миг палату окутала тишина. – Прощания всегда проходят тяжело, ангел, я знаю. Но именно они придают большое значение прекрасным встречам…

Я спрятала лицо в ладонях и разразилась безудержными рыданиями. Войдя в палату, я даже представить не могла, что Чарли сообщит мне такие новости.

Думала, он признается, что выпил слишком много или перенес небольшой сердечный приступ, который наконец подтолкнет его в верном направлении – заставит вести трезвый образ жизни и отказаться от полуфабрикатов. Я оказалась совершенно не готова к тому, чем он меня огорошил.

– Ты сказал, что это конец. – Мои рыдания немного утихли. – Сколько тебе осталось?

– Еще пара недель. Возможно, месяц? Я уже связался с хозяйкой квартиры и сказал, что она может сдавать ее в аренду.

Я простонала в ладони, зная, что должна оставаться сильной ради него, но все же позорно позволила себе сорваться. Мысли путались. Он еще слишком молодой. Слишком хороший, чтобы умирать. Мой единственный друг в Нью-Йорке. И если мои подозрения верны… у него намного больше причин жить. Целый человек, которому можно посвятить жизнь.

Будто прочтя мои мысли, Чарли прокашлялся и попытался почесать плечо.

– А теперь другой вопрос, который мы собирались обсудить…

Я усилием воли подняла взгляд. Ужасно злилась на себя за то, что не обращала внимания на мельчайшие признаки. На его скованные движения. На то, что он порой говорил невнятно. На то, что забывал основные факты о моей жизни, которые я ему рассказывала.

– О Риггсе. – Он поморщился.

Меня затошнило от страха, едва я сложила в голове картинку.

– Болезнь Гентингтона… – Он с трудом сглотнул. – Наследственная.

Я закрыла глаза.

Вот его признание.

Подтверждение тому, что моя теория верна.

Казалось безумием этого не замечать, хотя формально Риггс и Чарли были из разных штатов, городов, побережий, с разным прошлым. Стоило им оказаться в одном помещении – они выглядели как зеркальное отражение друг друга. У них был одинаковый рост, одинаковое телосложение, одинаковые эффектные золотистые волосы. Одинаковые глаза – голубые с золотистыми, как крошечные капли масла, крапинками вокруг зрачков, и одинаковые римские носы. У них был одинаковый низкий сексуальный баритон. Они двигались как пантеры в саванне, вышедшие на охоту за следующей добычей. Оба увлекались одним и тем же: природой, фотографией, экстремальными видами спорта. Пили один и тот же алкоголь, имели похожие заскоки и тот же заразительный смех. В их случае в состязании природы с воспитанием однозначно победила природа. Они всю жизнь прожили порознь и все же были похожи, как близнецы.

Все мое тело напряглось.

– Когда ты понял?

Чарли запрокинул голову со страдальческим видом.

– Что он мой сын?

– Да.

– В первую же секунду. Когда он вошел в наше здание. Я будто посмотрел в зеркало и увидел свое отражение тридцатилетней давности. Даже дыхание перехватило. А потом я каждый раз ждал, что он что-нибудь скажет об этом. Но он так и не сказал.

– Вряд ли он мог знать. – Меня снова охватила злость, и я на миг забыла, что Чарли болен. – С чего ему вообще об этом думать?

– Ты права, – мрачно согласился он. – Не с чего. Он вообще не должен обо мне думать.

В голове кружила лавина вопросов: почему он ушел? Почему никогда не искал Риггса? Что произошло в ту ночь, когда погибла мать Риггса? Но, что самое главное, я не имела права ничего знать раньше самого Риггса. Даже этот разговор походил на предательство.

– Когда ты собираешься ему сказать? – Мой голос прозвучал холодно и жестко.

– Когда? – Чарли округлил глаза. – Никогда, ангел. Зачем мне так с ним поступать?

– Потому что ты его отец! – взревела я. – Он заслуживает знать.

– Он никогда меня не простит. И за то, что бросил его, и за то, что рассказал. – У Чарли задрожал подбородок. Я не могла отрицать, что он, вероятно, прав. – И я не стану его винить. Так какой смысл ему рассказывать? Для еще больших страданий? Разочарований? Он сам хорошо устроился. Я всегда знал, что у него все будет хорошо, с его-то дедом и всем прочим, но Риггс превзошел все мои ожидания и сам стал выдающимся творцом искусства.

Что он имел в виду, говоря о его дедушке? Почему он знал, что у Риггса все будет хорошо? Но, прежде чем я успела спросить, он продолжил:

– И Риггс не хочет этого знать. Если бы хотел, то легко бы меня нашел. Эбби не вписала меня в его свидетельство о рождении, но сообщила своему отцу мое полное имя. Ему стоило лишь спросить. Забавно, но я всегда думал, что он так и сделает.

Эбби. Мать Риггса. Женщина, которую я ненавидела каждой клеточной своего тела.

Я поджала губы, стараясь сохранять спокойствие.

– Оба его дедушки умерли, когда он был совсем маленьким.

Лицо Чарли стало бледным, как стены палаты у него за спиной. Казалось, он растерзан в пух и прах. Отчасти мне хотелось, чтобы он страдал за то, как поступил с Риггсом. Но другой части меня хотелось плакать оттого, что ему больно. Эмоции – и впрямь непростое испытание.

– Где он вырос? – Чарли так и остался сидеть с открытым ртом.

– Спроси у него. – Я встала. – Когда расскажешь ему, что ты его отец. Что произойдет завтра, когда он придет тебя навестить.

– Я уже сказал, что…

– Хватит! – Я повысила голос, хлопнув сумкой по изножью его кровати. – Меня не волнует, что правда неприятна. Все равно она остается правдой. К тому же я не стремлюсь воссоединить семью. – Мои ладони и затылок покрыла испарина. – Риггса мучают… головные боли.

Чарли нахмурился.

– Так…

– Сильные головные боли, которые не прекращаются и которым нет объяснения.

Я приподняла брови, многозначительно на него глядя. Через мгновение до него наконец дошло. Головные боли – верный признак более серьезных заболеваний, и, полагаю, болезнь Гентингтона – одно из них.

Лицо Чарли позеленело.

– Он должен знать.

– Он обязательно должен пройти обследование, – согласилась я.

Вот только я умолчала, что уже записала Риггса на прием. Ему просто нужно назначить новую дату. Все потому, что меня беспокоило не только его здоровье. Он имел право знать правду. А как потом решит поступить, это уже его личное дело.

– Завтра. – Я наклонилась и поцеловала Чарли в холодную щеку. – Иначе расскажу я, и он сам тебя убьет.

* * *

Домой я вернулась выжатая как лимон. Казалось, что я не спала сотню лет. Голова шла кругом после откровений Чарли о том, что он умирает и приходится Риггсу отцом. Кроме этого, я была вынуждена справляться с неприятным осознанием, что весь день не могла перестать думать о своем муже. Я была одержима им, и вероятность, что он узнает о Чарли и расстроится, вызывала желание броситься под колеса автобуса. Я не хотела даже допускать мысль о том, что у Риггса тоже может быть болезнь Гентингтона, что само по себе грозило стать для меня причиной нервного срыва.

Когда я вошла, Риггс сидел на диване, курил и пил пиво – само олицетворение здорового образа жизни. Я бросила сумку на журнальный столик, подавив желание отчитать его, чтобы лучше о себе заботился, потому что его пропащий отец мог передать ему смертельное заболевание.

– Привет, – поздоровалась я. Старалась оставаться «холодной и правильной», когда мы не в постели. – Только взгляни на себя, ты настоящий гуру здорового образа жизни. Добавить тебе что-нибудь к пиву и сигаретам?

– Конечно, если у тебя еще что-то есть. – Риггс беззаботно допил остатки пива и встал.

– Нет.

– Поражен и обескуражен, – едко ответил он, схватившись за грудь.

– Как прошел твой день? – Я оставила его сарказм без внимания.

– Ужасно, а твой?

– Тоже. – Я замолчала, нахмурившись. – Почему твой прошел ужасно?

Он не ответил, но выглядел так, будто готов кого-то убить. Причем, с удовольствием. Я еще никогда не видела Отчаянного Риггса. Дерзкого Риггса? Да. Раздраженного? Конечно. Даже Разозленный Риггс мелькал раз или два. Но это что-то новое и неприятное.

Мы стояли друг напротив друга, схлестнувшись взглядами, словно титаны. Я не знала, что изменилось с сегодняшнего утра, но что-то изменилось точно. Между нами витали тайны. Недосказанность, которая могла нас погубить.

– Почему ты так на меня смотришь? – возмутилась я.

Я устала, расстроилась из-за Чарли, ужасно переживала за Риггса, но самое главное, была страшно напугана. Я не могла влюбиться в своего мужа. Попросту не могла. Его не интересовало мое сердце. Если отдам его Риггсу – он выбросит его в помойку по пути к своему следующему длинноногому завоеванию.

– Забудь про мой паршивый день. Ты какая-то рассеянная. – Риггс прищурился.

– Ну, потому что Ча… – начала я, но замолчала. Я хотела сказать ему, что Чарли умирает, но тот никогда не говорил Риггсу, в чем его недуг. Это не мое дело.

Я помотала головой.

– День выдался тяжелым.

– Уверен, полный звонков и сообщений от Сосунка. – Риггс недовольно поджал губы.

Господи, да кого сейчас волнует Би Джей?

– Ты уже назначил новую дату приема? – Я взяла пустую бутылку из-под пива и пепельницу и отнесла все в кухонный уголок.

– Скоро назначу. – Он подкрался сзади, словно голодный хищник. – Собирай сумку. – Его слова сразили меня, едва не подкосив колени.

Я вытряхнула пепельницу в мусорное ведро и повернулась к нему лицом. Спина уперлась в кухонный стол. Риггс навис надо мной, приблизившись к моему лицу.

– Что, прости? – Я вскинула бровь.

– Собирай. Сумку, – медленно повторил он, будто у меня проблемы со слухом.

– Ты выгоняешь меня из моей же квартиры? – Я издала язвительный смешок.

– Нет. Мы полетим в отпуск.

– В отпуск? Куда?

– В Лондон.

– В Лондон?

– Так и будешь повторять пронзительным голосом все, что я говорю? – спросил он с раздраженным и недовольным видом.

– Да, пока ты не объяснишь. Риггс, что ты… ладно, первым делом, дай мне личное пространство, пожалуйста. – Я махнула рукой, отгоняя его прочь. Не могла сосредоточиться, когда он так близко.

Он сделал шаг назад, продолжая смотреть на меня с яростью целой римской армии.

– Во-вторых, что значит, мы полетим в Лондон? Когда? Насколько? И пожалуй, самый важный вопрос, на какие день…

– Перестань беспокоиться о деньгах, – процедил он, а потом хлопнул ладонями по стойке, заключая меня в ловушку, и наклонился ближе. – Собирай сумку и поехали.

У меня округлились глаза и отвисла челюсть.

– Хочешь сказать, ты взял билеты на сегодняшний вечер?

– Нет более подходящего времени, чем настоящий момент, малыш.

– Я не могу выезжать из страны, забыл? – в панике спросила я. – Моя виза на рассмотрении.

– Тебе только что одобрили форму I-131. – Риггс поднял руку, в которой держал мой паспорт с новой визой. – Иммиграционная служба ускорила процесс, потому что у тебя дома чрезвычайное происшествие.

– У меня дома чрезвычайное происшествие? – завизжала я.

– Нет, – ответил Риггс. – Мы с Кираном все выдумали. Я знал, что ты скучаешь по родителям, а Циммерман была только рада помочь и еще подзарабо… – Он резко замолчал, но я была так потрясена, что теряла нить разговора.

Голова шла кругом. Он должен завтра же поговорить с Чарли. Откладывать нельзя.

– Но мы уже подали прошение о выдаче визы, – сказала я, пытаясь выкрутиться. – Нам больше не нужно притворяться.

– Вопреки твоему мнению я живу, дышу и в целом существую не ради твоей визы.

– Господи, Риггс. – Я прошмыгнула под его мускулистой рукой и бросилась в туалет. – Сейчас неподходящее время. Я… у меня завтра собеседование.

Тебе нужно поговорить с Чарли. Я не знаю, сколько ему осталось.

– Тебя не возьмут. – Он пошел за мной. – Ты не сможешь трудоустроиться, пока не получишь рабочую визу. Вот, огорошил тебя правдой. Теперь хватит отнекиваться.

Я открыла дверь в ванную, сняла штаны и села на унитаз. Он прислонился к раковине и скрестил руки на груди.

– Ты неоправданно заносчив, – заметила я.

– А ты неоправданно упряма. – Он опустил взгляд между моих бедер и слегка ухмыльнулся. – Но я рад, что мы достигли такого уровня близости. Однако под большой нуждой я подвожу черту.

– Сюда смотри! – Я щелкнула пальцами. – А как же Чарли? Мы не можем его оставить.

– К черту Чарли. Он не наш ребенок. – Риггс пожал плечами. – К тому же мы летим только на выходные. Протянет.

У меня свело живот. Риггс понятия не имел, что говорит о своем отце. Я чувствовала себя Иудой Искариотом. Обманщиком Димасом[24].

– А я не хочу лететь. – У меня возникло чувство, что он что-то не договаривает.

– Тогда, наверное, придется пригласить какую-нибудь мою подружку, которая свободна. Нельзя же, чтобы билет пропал зря?

Я спустила и ринулась к раковине. Риггс не сдвинулся с места. Я нарочно брызгала в него водой, пока мыла руки.

– Ты ведешь себя, как агрессор, – процедила я, слишком усердно растирая пальцы.

– А ты ведешь себя неразумно, – парировал он. Когда я вымыла руки, он схватил меня за запястье и потащил из ванной. – А теперь собирай вещи.

– К чему такая спешка? – Я уперлась пятками в пол, отказываясь поддаваться.

– Просто хочу поскорее покончить с этим фиктивным браком, а что может лучше этому поспособствовать, чем знакомство с семьей невесты?

– Вчера ты так не горел желанием отделаться от меня, когда делил со мной постель, – непринужденно заметила я.

Риггс ухмыльнулся.

– Во-первых, не постель, а душ, а во-вторых, не путай секс с романтикой.

Мы остановились в моей комнате. Я обернулась. Оба тяжело дышали.

– Риггс. – Я смахнула волосы дрожащими руками. – Ты меня пугаешь. Что происходит?

– Слушай, я сейчас чувствую себя, будто взаперти. Уже больше месяца не был за пределами этого чертова штата. Я начинаю нервничать, а это единственная поездка, которая будет выглядеть в глазах Эммета обоснованной. Медовый месяц. И поскольку я больше никуда не могу тебя отвезти из-за твоего заявления на визу, то подумал, что ты будешь рада повидаться с семьей.

Я почувствовала себя эгоисткой, зацикленной только на себе. Конечно, он сходил с ума в замкнутом пространстве. Еще никогда так долго не задерживался на одном месте. Он оставался здесь только потому, что нам нужно играть роль. А я очень давно не видела свою семью. Так давно, что сердце сжималось при мысли о том, чтобы снова их обнять. Чарли мог и подождать выходные. Вариант не идеальный, но мир Риггса вот-вот взорвется, и он заслужил последний счастливый уикенд.

– Сейчас соберу сумку.