Эта зима стала самым счастливым временем в жизни Пии.

У неё был Хан, и с каждым днём они любили друг друга всё сильнее. Она была свободна, никто не мог ей указывать, и каждое утро она наслаждалась пьянящей свободой самой решать, как пройдёт её день. Еды им хватало. Осенью, когда дикие звери попрятались, а многие птицы улетели на юг, они зарезали корову. Большую часть мяса они закоптили, подвесив под крышей, где скапливался дым от очага. Им было тепло и сухо, даже когда шёл снег. Хан добротно построил убежище и покрыл крышу многими слоями папоротника с берега реки. Они спали, тесно прижавшись друг к другу и укрывшись дублёнками, в блаженном уюте.

Она скучала по матери, но верила, что однажды они воссоединятся.

Хан был чужд сантиментам. Казалось, он не скучал по своей семье. Он не выказывал печали из-за разлуки с матерью или двумя сёстрами, Джойей и Ниин. Он с нежностью говорил о детях Ниин, двух племянницах и племяннике, но не говорил, что жаждет их увидеть и поговорить с ними. Он не выказывал сожалений.

Когда говядина уже стала подходить к концу, наступила весна. На деревьях набухли почки, и скоро на их столе должны были появиться молодые зайцы и белки, птичьи яйца и свежие листья.

Ребёнок Пии тоже должен был появиться на свет со дня на день. Её живот был огромен, кожа натянута, и теперь она часто ощущала движения малыша. Когда она лежала без сна, на куполе её живота вдруг возникал бугорок от того, что малыш вытягивал ножки, упираясь в стенки своей тесной обители. Ей хотелось, чтобы он появился прямо сейчас. Она всё время чувствовала усталость, и даже просто встать утром требовало усилий. Очень скоро она разродится от бремени и сможет держать своего малыша на руках.

Жизнь была чудесна, но в глубине души она знала, что всё это нереально, похоже на сон или сказку. Лето пройдёт хорошо, но дальнейшее их будущее было туманно. Она не знала, как они переживут следующую зиму. Другой коровы у них не будет. Все знали, что у голодных матерей молоко скудное, а от скудного молока и ребёнок будет хворый.

«Всему своё время», — говорила она себе. Сначала надо родить. Потом впереди у них будет целое лето. А после придётся думать снова.

Она почувствовала, как рядом шевельнулся Хан. Должно быть, светало. Он поцеловал её, а затем встал.

*

Хан любил охотиться спозаранку. Он отпил воды из вырезанной им деревянной фляги, затем взял лук и стрелы. Когда он вышел из убежища, небо на востоке едва серело. Башмаки он не надел. На охоте требовалось ступать бесшумно.

Он прошёл знакомым маршрутом через лес к небольшой поляне. Осторожно, беззвучно, он лёг рядом с колючим кустом ежевики, только-только покрывавшимся листьями. Дикие твари ещё не выползли из своих ночных укрытий. Он лежал неподвижно и тихо, лук в левой руке, полдюжины стрел возле правой, двигались лишь его глаза. Это был лучший миг дня. Воздух свежий и холодный, лес влажный от росы, тишина и покой.

Появились два голубя и затеяли брачный танец на дереве. По ветке пронеслась белка. Через поляну проскочил заяц, слишком быстро, чтобы успеть выстрелить. Пришло время убивать.

Мягко двигаясь, он наложил стрелу на лук и осторожно натянул тетиву. Если повезёт, из подлеска выберется вразвалку утка жирная, неповоротливая и лёгкая добыча.

Внезапно на поляне появились три зайца и принялись щипать траву. Он медленно прицелился и подстрелил одного, затем быстро выпустил вторую и третью стрелы. Вторая нашла свою цель, но третий заяц невредимым ускакал прочь. Белка исчезла, голуби улетели.

Довольный, Хан встал и поднял двух зайцев за уши. Стрелы он подобрал, чтобы использовать снова.

Взошло солнце. На обратном пути он осматривал землю в поисках ранних овощей. Он нашёл грядку зелёного лука, собрал его весь и отмыл от земли в реке.

Он вернулся в убежище и показал Пие свою добычу. Та поставила котелок с водой на огонь. Хан снял с зайцев шкурки, выпотрошил их и отдал потроха Грому. Когда вода закипела, Пиа нарезала лук и бросила в котелок, а затем Хан опустил туда зайцев.

Он тщательно выскребал шкурки, вспоминая, как его мать, Ани, выделывала коровьи шкуры.

— Из этого получится тёплая одёжка для малыша, — сказал он. — Жаль, я не могу выдубить их так, как моя мать, у меня для этого нет всего необходимого.

— Мы согреем малыша, — сказала она.

— Позже я схожу разорю несколько гнёзд. Птицы вполне уже могут нестись. — Его осенила мысль. — А младенцы могут есть яйца?

— Не знаю, — ответила Пиа. — Хотела бы я спросить это у матери.

*

Погода теплела, и обитатели Западного Леса готовились уходить в холмы. Бейз снова посоветовался с Джойей, дружелюбной Второй Верховной Жрицей, и они ожидали, что олени начнут миграцию через два дня. Они делали стрелы для охоты, точили кремни для разделки туш и складывали котлы, деревянные миски и прочую утварь в кожаные мешки, которые можно было перекинуть через плечо. В воздухе витало радостное возбуждение. Люди громко разговаривали и много смеялись. Этот поход был приключением даже для тех, кто совершал его много раз. Собаки, чуя, что люди собираются в дорогу, нетерпеливо носились кругом, путаясь под ногами.

Бейз и Фелл сидели в хижине, обсуждая первую охоту. Новый пёс Фелла, отличавшийся белым пятном на морде, спал рядом с ними.

— В прошлом году мы удачно выбрали место для загона, — сказал Бейз. — В этом году нужно идти туда же.

Фелл покачал головой.

— Олени явно запомнили это место и будут его избегать.

— Не глупи. В прошлом году ушёл всего один олень, и к тому же они не могут предупреждать друг друга. У них нет речи.

— Я не так уверен, — сказал Фелл. — У них наверняка есть свои способы.

«Правды всё равно никто не знает, — подумал Бейз, — так что и спорить на эту тему бессмысленно».

— Что ж, тогда придумай место получше, — сказал он.

И тут оба заметили, что в деревне воцарилась тишина.

— Неприятности, — сказал Бейз, и они вышли.

Все смотрели в одном направлении. Бейз проследил за их взглядами и увидел Стама, вооружённого луком и стрелами. На этот раз он был один. Он узнал Бейза и сказал:

— Ты. Ты умеешь говорить по-человечески. Подойди.

Бейз остался на месте.

— Добро пожаловать, Стам, если ты, конечно, пришёл с миром.

— Ты знаешь, зачем я здесь.

— Возможно, ты снова ищешь ту беглянку. Её не было здесь в прошлом году, и её нет здесь сейчас.

— Она не беглянка. Скотовод украл девушку из племени земледельцев. — Стам хвастливо произнёс: — Мы узнали, кто он. Его зовут Хан. Он высокий, светловолосый, с большими ногами.

— Его здесь нет, как и его ног.

Деревенские хихикнули, но Стам шутки не понял.

— Я думаю, они были здесь, когда я приходил их искать прошлой осенью, но вы их спрятали. За это вас могут убить.

Лесовики беспокойно зашевелились. Им угрожали, и это их возмутило.

— Лучше не говорить тут об убийствах, Стам, — примирительно сказал Бейз, — когда нас целая толпа, а ты один.

Ответ его был презрительным:

— Я вас не боюсь.

— Тебе и не стоит бояться, пока ты не говоришь об убийствах. А теперь, я думаю, тебе следует уйти, пока ты не наговорил себе на серьёзные неприятности.

— Я ухожу, — сказал Стам. — Но запомни на будущее, если я узнаю, что вы кого-то укрываете, это будут не просто разговоры об убийствах.

*

Хан склонил голову набок и спросил:

— Что это за звук?

Пиа прислушалась.

— Похоже на толпу людей, которые идут и разговаривают.

— Он доносится с северного берега реки, — сказал Хан. — Я пойду посмотрю.

— Я с тобой. — Она с трудом поднялась на ноги. Ей было страшно. Люди могли означать опасность.

Они подошли к берегу и, прячась, выглянули из-за растительности. К ним присоединился Гром.

По северному берегу шли лесовики, их было не сосчитать. Они проходили мимо заброшенной лачуги и илистого пляжа, не обращая внимания на каменный круг на холме. Некоторые несли маленьких детей, у большинства были заплечные мешки. Они шли размеренным шагом людей, которым предстоит долгий путь.

Гром зарычал на их собак, и Хан резко бросил:

— Тихо!

Гром умолк.

— Это их переход, — сказала Пиа. — Они идут за оленями. Но мы с тобой даже и не заметили, чтобы тут проходили олени.

— Олени передвигаются бесшумно. Я бы мог подстрелить одного, если бы мы их услышали. Наверное, поэтому они такие тихие. А вот лесовики шумные. Они могут быть тихими, когда хотят, но сейчас шумят.

— Это потому, что им весело. Я это заметила. Когда люди отправляются в путь большой группой, они хорошо проводят время, видят диковинные места, может, влюбляются.

Они некоторое время наблюдали за процессией, затем вернулись в убежище. Хан сказал, что лесовики не представляют угрозы, но Пиа оставалась обеспокоенной.

Хан подстрелил трёх жирных голубей, и от кипящего котелка исходил аппетитный аромат. Он достал из воды голубиную грудку, используя заострённую палочку.

— Почти готово, — сказал он. Он всегда был голоден, но делил всё пополам, хотя и был крупнее, ведь Пиа ела и за ребёнка.

Внезапно Гром залаял.

— Цыц! — сказал Хан.

Уши пса стояли торчком, и он смотрел на север, в сторону идущих лесовиков. Хан встал и направился туда, куда указывал нос Грома, и Пиа последовала за ним. Подойдя к берегу, они увидели в реке двух мужчин. Лесовики были неважными пловцами, они держались за бревно и болтали ногами. За ними без усилий плыла собака с белым пятном на носу.

— О нет! — сказала Пиа. — Они нас нашли.

— Всё в порядке, — сказал Хан. — Это друзья.

Пиа присмотрелась.

— И правда — Бейз и Фелл!

Когда лесовики приблизились к берегу, Хан опустился на колени и помог им выбраться из воды. С другого берега донеслись насмешливые возгласы, когда они встали на сушу. Хан вытащил бревно из воды для их обратного пути.

Пиа поспешила увести их вглубь острова, чтобы их не было видно. Ей не нравилось, что так много людей видят, где они с Ханом. Оказавшись в укрытии, они тепло поприветствовали друг друга, а собаки настороженно обнюхались.

Они сели на землю у убежища, и Пиа спросила:

— Как вы нас нашли?

— Мы увидели дым от костра, — сказал Бейз. — Догадались, что это можете быть вы.

Пие это не понравилось.

— Кто-то другой может рассудить так же.

— Боюсь, ты права, — сказал Бейз. — Перед уходом к нам заходил Стам. Он всё ещё ищет вас. Он знает, что ты с Ханом, но не знает, где вы. Он думал, вы можете быть с нами в Западном Лесу.

— Значит, мы в опасности, — сказала Пиа.

— Я здесь, чтобы защитить тебя, — сказал Хан. — Но ты права, нам нужно быть начеку.

Фелл улыбнулся Пие и сказал:

— Твой ребёнок скоро появится на свет.

— Надеюсь. — Она проверила похлёбку из голубей и обнаружила, что мясо готово. — Хотите поесть?

Они с готовностью согласились.

У Пии было всего две миски, поэтому они с Ханом ели из одной, а Бейз и Фелл — из другой. Лесовики не пользовались ложками, а хлебали из миски, а затем брали мясо пальцами.

Всё быстро исчезло.

— Теперь вы лесовики! — усмехнулся Бейз.

«И правда, — подумала Пиа, — ни стада, ни фермы».

— Только мы совсем без племени, — сказала она.

— Наше племя это и ваше племя, — ответил Бейз.

Пиа задумалась. Могли ли они жить с народом Бейза в Западном Лесу? Им было бы не хуже, чем здесь, и они были бы под защитой племени. Но Пиа думала, что ей не понравится их образ жизни, особенно то, как женщины занимаются любовью со многими мужчинами.

— Что происходит на Великой Равнине? — спросил Хан.

Бейз мрачно покачал головой.

— Осенью была та буря, и в середине зимы шёл снег, но теперь уже много дней нет дождя. Мы надеемся, что в холмах будет хорошая трава.

— Значит, засуха продолжается. Это будет уже третий год.

— Многие не увидят и четвёртого.

— Ты говорил с моей сестрой Джойей?

— Да. Она снова сказала нам, когда ждать перехода оленей. Надеюсь, она опять права.

— Как она?

— Всё так же, хотя много говорит о перемещении гигантских камней. Я не понимаю, зачем ей это надо.

Хан кивнул.

— А я понимаю. Она хочет построить каменный Монумент.

— Это положит конец засухе?

— Кто знает?

Бейз встал.

— Нам пора. До нашего обычного лагеря ещё полдня пути. Спасибо, что поделились едой. Если охота будет удачной, мы принесём вам оленины.

— Мы будем вам очень признательны, — сказала Пиа.

Они вернулись к берегу, и лесовики переправились через реку, снова используя бревно.

— Помоги мне, пожалуйста, собрать свежего папоротника, — сказала Пиа.

— Конечно, — ответил он. — Но зачем?

— Роды, знаешь ли, дело грязное.

Он был поражён.

— Начинается?

— Да. Немного раньше я почувствовала боль, а теперь она усиливается. Не волнуйся, боль при родах — это нормально. Я видела, как рожают женщины. Боль — это то, что мы отдаём в обмен на любовь.

— Понятно, — сказал он, стараясь сохранять спокойствие. И Пиа вспомнила, что он был младшим ребёнком в семье и, вероятно, никогда не присутствовал при родах. Он начал собирать охапки папоротника, росшего на влажной почве у реки.

Когда они вернулись в убежище, она сняла тунику, чтобы не испачкать её.

— Разложи папоротник на земле внутри дома, — сказала она ему. — Мне понадобится огонь, чтобы согреть себя и ребёнка, особенно если это затянется на ночь.

— Так долго?

— Будем надеяться, что нет.

Как только он разложил папоротник, Пиа легла на бок. Хан опустился на колени рядом с ней и спросил:

— Что я могу сделать?

— Просто будь со мной и не волнуйся, если я буду кричать.

Сначала она лишь постанывала время от времени. Хан утешительно гладил её по руке, но, почувствовав себя глупо, перестал.

— Нет, продолжай, это помогает, — сказала она.

Гром был взволнован. Он входил в убежище, обнюхивал Пию и снова выходил, словно ища объяснений.

Вместо стонов Пиа начала вскрикивать. Она смутно осознавала, как проходит время, тепло полудня и спад дня. Когда боли стали сильными, она поняла, что ребёнок готов родиться. Она перевернулась и встала на четвереньки.

— Встань на колени за мной, — сказала она Хану.

Он так и сделал. Она услышала его потрясённый возглас.

— О! — сказал он. — Я вижу головку ребёнка, но она слишком большая, слишком большая!

— Не волнуйся, просто будь готов взять ребёнка, когда он появится, — сказала она, а затем снова закричала от боли.

Она почувствовала, как вышла головка, и поняла, что худшая боль позади, хотя роды ещё не закончились.

— Я поймал, я поймал! — торжествующе сказал Хан.

Она почувствовала, как с болью прошли плечи, а затем остальная часть ребёнка — уже не так больно. Она рухнула лицом вниз, тяжело дыша, словно после бега. Мгновение спустя ребёнок заплакал. Она перевернулась, осторожно перенося ногу через пуповину, которая всё ещё связывала её с дитя. Она улыбнулась Хану, который держал крошечное тельце обеими руками и с изумлением смотрел на него.

— Ну что, — спросила она, — мальчик или девочка?

— Не могу разобрать, — сказал он. — А нет, могу. Это мальчик. Представляешь? Мальчик!

Она знала, что в такой миг всё кажется чудом. Она села, и Хан передал ей сына на руки.

Он тут же перестал плакать, и его губы задвигались, словно в сосательном движении. Пиа поднесла его рот к своему соску, и он с удивительной силой принялся сосать.

— Принеси два длинных тонких побега и завяжи два узла на пуповине, — сказала Пиа. — А потом разрежь между узлами кремнем.

Хан был рад, что может хоть чем-то помочь. Он вышел и быстро вернулся с подходящими побегами.

— Завяжи их поближе к животу, — сказала Пиа.

Он туго затянул узлы, а затем перерезал пуповину.

Ребёнок перестал сосать и уснул. Пиа передала его Хану.

— Я так устала, — сказала она и легла.

Хан взял одну из заячьих шкурок и обернул её вокруг плеч младенца.

— Как же мы его назовём? — спросил он.

— Я не знаю.

— Моего отца звали Олин.

— Мне нравится, — сказала Пиа. — Олин.

Хан прижал ребёнка к груди. Олина, наверное, нужно было помыть, но это могло подождать. Он как можно нежнее вытер маленькое личико своей большой рукой.

— Олин, — сказал он. — Как тебе твоё имя, Олин? — Дитя продолжало спать. — Что ж, он, кажется, не возражает.

Пиа хотела что-то ответить, но провалилась в сон.

*

За первые несколько недель жизни Олин сильно изменился. Он открыл глаза и, казалось, обращал внимание, когда видел лицо Пии или Хана. Иногда он будто бы улыбался. Днём он спал меньше, а ночью — дольше. Он сердито плакал, когда был голоден, монотонно хныкал, если ему было неудобно, и довольно бормотал, закрывая глаза перед сном. С каждым днём он казался в руках Пии всё тяжелее.

Хан пел ему. Он сказал Пие, что внезапно вспомнил десятки песенок из своего детства, и догадался, что их, должно быть, пела ему Ани. Это были простые мелодии, часто с бессмысленными словами, и Олин смотрел на него, словно дивясь звукам. Пиа знала некоторые из этих песен и часто подпевала.

Как бы ей хотелось показать Олина матери. Яна была бы в восторге, так гордилась бы дочерью и первым внуком. Когда-нибудь Яна увидит Олина, но когда? А пока она упускала радость наблюдать, как он растёт и учится.

Погода теплела, приближаясь к лету, а дождей всё не было. Однажды, когда Пиа кормила Олина у шалаша, а Хан сшивал заячьи шкурки, чтобы сделать детское одеяло, она набралась смелости и сказала Хану:

— Я бы хотела вернуться в Излучье до зимы.

Он был поражён.

— Думаю, ещё слишком рано, — сказал он. — Трун наверняка тебя ещё не забыл про твой побег. Когда он услышит, что ты вернулась, он попытается тебя похитить.

— Я знаю, — сказала она. — Но, если мы останемся здесь, боюсь, мы все трое умрём с голоду.

— До сих пор мы справлялись.

— Но прошлой зимой у нас была корова.

— Может, мы сможем достать ещё одну.

Она покачала головой.

— Ты покинул общину скотоводов. Зед не даст тебе другую корову. А если ты украдёшь, можешь получить стрелу от скотовода.

— Тогда оленя. Благородного оленя нам хватит на всю зиму — в нём мяса столько же, сколько в корове.

— Ты никогда не охотился на оленей. Их трудно поймать и трудно убить. Когда лесовики охотятся на них, в этом участвует всё племя.

Он выглядел уязвлённым из-за её неверия в него.

Она попыталась смягчить свои слова.

— Послушай, если бы мы были только вдвоём, как прошлой зимой, я бы сказала: давай рискнём, и если умрём, то умрём вместе. Но теперь мы не можем думать только о себе. Если мы будем голодать, будет голодать и Олин, а я не готова рисковать нашим ребенком, а ты?

На это был лишь один ответ.

— Нет, конечно, нет, — сказал Хан, но выглядел рассерженным.

Олин захныкал, и Пиа переложила его к другой груди.

— Мы могли бы перебраться в Западный Лес и жить как часть племени Бейза, — сказал Хан. — Он, в общем-то, сам это предложил.

— Я думала об этом. — Она решила не упоминать об особенностях сексуального уклада лесовиков, но у неё было другое возражение. — Западный Лес опасно близок к Ферме и Труну.

Хан кивнул.

— Что ж, нам не нужно решать прямо сейчас. Впереди у нас лето. Мы не знаем, что может случиться. — Он повеселел. — Может, Трун умрёт!

— Хорошо, — сказала она. — Давай останемся до Осеннего Равнопутья, когда ночь станет равна дню. Если к тому времени у нас не будет достаточно еды, чтобы продержаться до весны, мы уйдём.

— Договорились.

Гром встал и тихо зарычал. Кто-то приближался, но пёс не считал гостя опасным. Он смотрел на север, так что, скорее всего, кто-то переправлялся через реку. Хан взял лук и стрелы и пошёл посмотреть. Пиа осталась с Олином.

К большому изумлению Пии, Хан вернулся с Феллом. Она впервые видела лесовика без брата. Однако пёс с белым пятном был при нём.

Фелл нёс на левом плече тушу косули, выпотрошенную, но ещё в шкуре. За поясом у него был большой кремневый топор с окровавленным лезвием, которым, очевидно, он и разделал оленя. Он с облегчением опустил зверя на землю.

— Это вам, — сказал он.

— Это чудесный подарок! — сказала Пиа. Она не была уверена, насколько хорошо Фелл понимает язык скотоводов. Обычно говорил в основном Бейз.

— Очень щедро, — сказал Хан. — Спасибо.

— Садись, — сказала Пиа. — Будешь воды?

Фелл кивнул, и Хан принёс воды в деревянной миске.

— Как твой брат, Бейз? — спросила Пиа.

— С Бейзом всё хорошо, — сказал он. — И Бейз сейчас счастлив, потому что у него есть Гида, а я ушёл. — Он рассмеялся, словно его слова не стоило воспринимать слишком всерьёз.

Но Пие было любопытно.

— Так вы с братом делите Гиду?

Он улыбнулся.

— Она любит нас обоих. Нам повезло.

Фелл, очевидно, был доволен таким укладом, но Пиа не думала, что когда-нибудь сможет привыкнуть к чему-то подобному.

Гром залаял. Он указывал в том же направлении, на север, но этот приход явно его беспокоил.

— Может, это Бейз? — спросил Хан.

— Нет, — сказал Фелл. — Он в высоких холмах. — Он указал на тушу. — Охотится на таких.

— Может, кто-то другой шёл за тобой?

— Не знаю.

Пиа внезапно испугалась.

Хан схватил лук и стрелы и направился к берегу, Гром последовал за ним.

Пиа смотрела, как он скрылся за кустами, а затем услышала странный звук. Раздался звон тетивы, свист, словно от летящей стрелы, потом хрип, а следом за ним глухой удар, будто что-то упало.

— В кого выстрелил Хан? — спросила она.

Гром залился истеричным лаем, а потом внезапно замолк. Пиа вскочила на ноги, всё ещё держа Олина, и позвала:

— Хан? С тобой всё в порядке, Хан?

К её ужасу, ответа не было.

Фелл вытащил топор из-за пояса и встал, поставив одну ногу на тушу оленя, словно боясь, что вор попытается её утащить.

— Хан? — Пиа поспешила мимо кустов, её волнение нарастало. За кустами рос высокий вяз. В тени дерева она увидела Хана. Он лежал на спине. Из его шеи торчала стрела, а из горла хлестала кровь.

На долгое мгновение она застыла. Она не могла осознать то, что видела. Это было невозможно.

Затем заплакал Олин.

Пиа хотела закричать, но боялась напугать сына. Она подавила ужас и опустилась на колени рядом с Ханом. Он почти не двигался.

— Поговори со мной, Хан! — сказала она голосом, который был наполовину речью, наполовину визгом. Казалось, он не мог говорить. Она смотрела на стрелу, чувствуя себя беспомощной. Ей показалось, что её сейчас вырвет, и она с трудом сглотнула. Затем заставила себя успокоиться. Как можно осторожнее она вытащила стрелу из его шеи. Кровь хлынула быстрее.

— Нет! — сказала она. — Нет, нет, нет!

Рядом с Ханом лежал Гром со стрелой в спине. Он был жив, дышал, но не двигался. Как же будет печален и зол Хан, когда увидит это!

Она подняла глаза. Сквозь слёзы она увидела Стама. Он стоял в нескольких шагах от неё, накладывая на тетиву новую стрелу.

— Это ты сделал! — закричала она.

Она снова посмотрела на Хана и попыталась остановить кровь свободной рукой. Это ничего не меняло. Она знала, что это безнадёжно, но давила сильнее. Олин теперь громко плакал, жалобно воя от горя. Она прижимала его к себе, склонившись над Ханом.

— Не умирай, любовь моя, не умирай!

Поток крови ослабел. Это был дурной знак. Она видела, как режут скот, и знала, что когда перестаёт течь кровь, животное уже мертво. Но она никак не могла в это поверить.

— Я тебя вылечу, вылечу, вылечу!

Но частица её разума, ещё не поглощённая ужасом, подсказывала, что Хан уже не поправится.

Она снова подняла глаза и увидела, как Стам целится. Не в неё, а во что-то за её спиной. Она обернулась и увидела Фелла, высоко занёсшего топор. Он метнул его в тот самый миг, когда Стам спустил тетиву. Она увидела, как топор оцарапал плечо Стама, и снова повернулась, как раз вовремя, чтобы увидеть, как стрела вонзилась Феллу в живот.

Фелл закричал от боли и упал на колени.

Его пёс убежал.

Стам схватился за плечо. С лицом, искажённым болью, он шагнул к раненому Феллу, бросив лук и выхватив из-за пояса нож. Пиа инстинктивно поняла, что он собирается добить Фелла. Всё ещё держа Олина, она бросилась на Стама, колотя его свободной рукой.

Он выругался и ударил её по лицу. Он был силён, и рука его была тяжёлой. У неё закружилась голова, и зрение затуманилось. Он ударил снова, и она пошатнулась, вся голова болела. Третья пощёчина сбила её с ног, и она выронила Олина. Она тут же подхватила его, крепко прижимая к груди, а затем посмотрела на остальных.

Стам повернулся к Феллу, который, невероятно, но сумел подняться на ноги и вцепиться в своего убийцу. Несколько мгновений они качались из стороны в сторону, но Фелл был смертельно ранен, и борьба была неравной. Стам повалил Фелла на землю, наклонился и перерезал ему горло кремневым ножом.

Пиа встала. Олин кричал, но она видела, что ему не больно, он просто напуган. Бойня вокруг сбивала с толку. Всего несколько мгновений назад они с Ханом разговаривали, строили планы, принимали гостя, так как же он мог лежать сейчас здесь, неподвижный и безмолвный? Неужели он никогда больше не заговорит с ней? И добрый Фелл лежал рядом с ним.

Она начала верить, что то, что она сейчас видит, реально. Хана больше нет. Хан мёртв. Ужас утраты поглотил её, и ею овладела ярость. Она схватила стрелу, которую вытащила из шеи Хана, и ринулась на Стама, горя желанием убить его, с криком:

— Ты убил моего Хана, чудовище, зверь, бешеный кабан!

Стам выставил руку, защищаясь, и отбил стрелу, но её острый кремневый наконечник пробороздил его предплечье, и он вскрикнул от боли и гнева.

Она занесла руку для смертельного удара. Но он был слишком быстр. Вместо того чтобы напасть на неё, он выхватил у неё Олина. Держа младенца за лодыжку, он поднял свой кремневый нож, всё ещё красный от крови Фелла, и приставил его к нежной коже обнажённого дитя.

Пиа ослабела.

— Нет, пожалуйста, не трогай его, — взмолилась она. В её голосе не осталось ни гнева, ни ярости, лишь отчаянная мольба. Она шагнула к нему, чтобы забрать Олина, но он придвинул кремень ближе к ребёнку и сказал:

— Стой, где стоишь, или я его порежу.

Она упала на колени.

— Верни его мне, пожалуйста.

— Уясни себе кое-что, — сказал он. — Я забираю тебя на Ферму, потому что так хочет мой отец, но сомневаюсь, что ему есть дело до твоего ребёнка. Но я позволю тебе оставить этого выродка, пока ты будешь хорошо себя вести и делать, что я скажу. Ещё одна твоя выходка и я брошу его в реку и буду смотреть, как он тонет.

От этой угрозы она разрыдалась с новой силой.

— Я буду хорошей, я обещаю, — всхлипывала она. — Я сделаю всё, что ты попросишь, пожалуйста, отдай его мне.

— И ты не попытаешься от меня сбежать.

— Нет, клянусь.

Всё ещё держа Олина за лодыжку, он передал его Пие. Она взяла его и прижала к себе, качая и шепча ему на ухо:

— Всё хорошо, всё хорошо.

Его плач стал менее истеричным.

— Иди найди и принеси больших плоских листьев и лиан, — сказал Стам. — У меня две кровоточащие раны, и одна из них это твоих рук дело. Просто положи ребёнка и оставь его здесь. Я не дам тебе шанса переплыть реку и сбежать.

Она колебалась. Она едва могла заставить себя оставить Олина.

— Всего мгновение назад ты обещала сделать всё, что я попрошу, — сказал Стам.

Она поняла, что он не причинит вреда Олину, ведь с его помощью он мог её контролировать. Она осторожно положила ребёнка и пошла за тем, что ему было нужно.

Когда она вернулась, с Олином всё было в порядке.

Перевязывая раны Стама, она снова почувствовала, как в ней закипает ярость. Вот она, перевязывает раны человека, убившего Хана. Из-за Стама она потеряла всё. Хан был мёртв, а она возвращалась на Ферму, обратно в жестокое общество земледельцев. Все её надежды обратились в прах. Если бы не Олин, она бы утопилась. Но она должна была подавить свою ярость. Она клокотала в ней, словно Пиа проглотила смертельный яд, но она должна была скрывать свои чувства.

Когда она перевязала раны Стама, он сказал:

— Теперь приготовь мне еды. Я голоден.

Она хотела было сказать, что нужно что-то сделать с телами, но решила не спорить. Она положила Олина, отрезала немного холодного мяса от варёной утки и нарезала таволги, которую нашла у реки. Она положила еду в миску и отнесла Стаму.

Он съел всё, беря еду пальцами.

Когда он закончил, то сказал:

— Ещё не так далеко за полдень. Мы можем пройти приличное расстояние до вечера. Пошли.

Она набралась смелости.

— Но ведь мы должны сжечь мёртвых.

— Нет времени, — сказал он.

— Тогда хотя бы позволь мне занести их в убежище!

— Быстрее.

Она подошла к телу Хана. При виде него её затрясло от таких рыданий, что она с трудом смогла наклониться и взяться за его лодыжки. Всё ещё плача, она потащила его по земле. Это казалось жестоким и неуважительным способом перемещать его, но она знала, что не сможет поднять его. Он был слишком тяжёл, а просить помощи у убийцы она не могла.

Она затащила Хана в укрытие и аккуратно уложила его тело, сложив ноги прямо, ступни вместе, руки скрещены на груди. Он был одет в свою тунику и большие башмаки.

Всё ещё рыдая, она повторила то же самое с Феллом, который был намного легче. Двое мужчин лежали бок о бок.

Наконец она втащила Грома, который истёк кровью. Она положила его рядом с Ханом.

Она взяла на руки Олина и запела песню Бога Земли. Это, казалось, успокоило ребёнка. Она боялась, что Стам прервёт её и утащит прочь, но он ничего не делал, и она смогла допеть песню до конца.

Казалось неправильным оставлять Хана и Фелла здесь, но больше она ничего не могла сделать.

Она вышла наружу, а затем оглянулась на укрытие. Это место было её домом больше полугода. Оно стал свидетелем самого лучшего времени в её жизни и самого худшего.

— Наконец-то ты готова, — сказал Стам.

Она кивнула.

— Тогда пошли.

И они пошли прочь.