Да, жизнь деревенского человека, не то что в городе, проходит на глазах у всех…

В деревне ничего не остаётся незамеченным: и то, что один из углов твоего дома совсем подгнил, и то, что шаги твои сделались тяжёлыми, гнёшься ты под ведром с водой, и что сама ты вся сгорбилась, и что дом твой однажды опустел, хоть шаром в нём покати, ничего не скроешь тут от глаз людских. В деревне, даже не заходя к тебе, знают, что ешь и что пьёшь ты. В деревне человек – как попавшая под сильный микроскоп клеточка: куда бы ни отклонилась – всё равно видна, просматривается насквозь!

У деревенского жителя остаётся, по существу, одно-единственное тайное владение – тайна его души. Если она есть и оберегается тобой – это действительно твоя одна-единственная, недоступная любопытству других монополия! Здесь ты полный хозяин; не захочешь – тайну сердца своего никому не откроешь, она тогда живёт только с тобой, стареет с тобой, с тобой же вместе и умрёт.

В молодости, когда твоя жизнь и твои поступки особенно на виду, любую тайну сохранить трудно. Как можно спрятать от людей свою первую любовь? Хоть и не хочешь это показывать, но всё написано на лице твоём, и смех, и плач, и внезапное смущение выдают тебя с головой. Люди видят, что даже ноги твои там, где не нужно, приплясывают, а то и вовсе – несут куда-то, не спрашиваясь у хозяина… Ага, примечают в деревне, на дерево души этого парня села птица по имени любовь. Нет, скажешь ты, не любовь это, будешь бить себя в грудь, доказывая обратное, но все видят, что теперь ты непременно каждый вечер проходишь мимо дома Бургана. Ты ведь туда ходишь не за тем, чтобы на нос Бургана – величиной с добрый огурец – любоваться? Правильно? Ты высматриваешь: не мелькнёт ли за белой занавеской личико черноглазой Гульчиры. Сотни глаз видят, как возле бургановского дома ты с тупым упорством «тёлку ищешь», которая, разумеется, сюда и не забредала. А у сотни глаз бывает пятьдесят языков, и, представь, если они все враз заговорят?… Где уж тут сберечь тайну!..

В пожилом возрасте – по-другому…

В пожилые годы тайну сердца можно и сберечь.

Одно жаль, в старости в сердце очень, очень редко проникает волнующая душу тайна…

У бабушки Бибинур ни в молодости, ни в годы вдовства, когда она растила детей, ни тогда, когда настало время прощаться с миром, не было сердечных тайн. (Клянусь солнцем и хлебом, не было! Мы только пробежались по её жизненному пути, остановившись на самых важных событиях – и всё это известные аксыргаковцам факты… И о заигрываниях с ней уполномоченного Хуснутдинова в войну вся деревня знает… И похищение ею жеребца из райисполкомовской конюшни стало достоянием всей округи!..)

И хотя смолоду, с девичьей поры, пошла она замуж за пожилого вдовца, никогда не подмигивала другим, не валялась тайком с чужими мужиками по сеновалам; за всю жизнь былинки не своровала ни у соседей, ни у колхоза, ябедничать, доносить не умела, с долгами всегда расплачивалась. Даже когда неистовая Зухрабану осыпала её проклятиями, Бибинур прежде всего искала вину в себе, а коли искала – нашла и простила свою единоутробную сестру.

Для неё это было не просто песня – она так жила…

Унижали – была снисходительной, при любой возможности старалась радовать людей, горькие вести умела преподнести как можно легче, мягче; слабого, не боясь, защищала, сильного учила сдерживаться, сердитого увещевала, в душу злого стремилась вдохнуть тепло нежности…

Всему этому аксыргаковцы свидетели.

Для деревни Аксыргак лишь одно оставалось тяжкой загадкой: почему такую поистине святую, нежную, заботливую мать дети не признали? Почему бросили её? Почему не посчитали своей? Не только ведь та – мать, повторим, что родила, но и та, что воспитала. Бибинур же для детей и вовсе была не только матерью, но и отцом, ибо заменила им и Габдуллазяна!

Это и для самой Бибинур было неразрешимой глубокой загадкой. Правда, там, на кладбище, на могиле Гайши, она по-своему пыталась объяснить это, связывая всё с изменившимися жизненными обстоятельствами, с тем, что нынче, мол, другая жизнь – другие и отношения… Однако и сама не до конца верила своим словам.

Почему её дети оказались такими бессердечными, жестокими?!

Бибинур выходила из дому, терзаясь вот этим тревожным вопросом, когда увидела в воротах председателя колхоза, и палка выпала у неё из рук…

– Здравствуйте, бабуся, – сказал Джихангир.

– Здравствуй, сынок, – ответила она и удивилась. Очень давно уже не произносила этого слова: «Сынок!» Ни к кому не обращалась она с ним, а вот новому председателю сказала.

У вошедшего был звучный и сильный голос, и плечи были плотные, широкие; тонкая рубашка тесно обтягивала мускулистую грудь; на носу примечалась аккуратная горбинка, придававшая лицу мужественность; и, что ещё сразу запомнила Бибинур, округлый, несколько раздвоенный подбородок, выдававшийся вперёд острый кадык… Мужчина как мужчина, а может – и больше того: не захочешь – посмотришь…

Спросил он:

– Как поживаете?

– Очень хорошо живу, – сказал её язык. А что было сказать? Не говорить же первому встречному: «Лежу в ожидании смерти, жду не дождусь её…» И повторила она: – Хорошо я себе поживаю…

Теперь бы следовало в дом пригласить его. Не пригласить – неудобно… Чай надо поставить… Без чая тоже нельзя. Когда ещё заглянет на подворье такой симпатичный и занятый делами председатель?

Знает Бибинур, нутром чувствует, для чего заявился Джихангир Сафаргалин… Сейчас начнётся допрос! Улыбаясь, председатель будет копаться в её душе. Захаживали уже к ней, бывали, у каждого на устах одно: «Дом надо привести в порядок, бабушка, дом! В Аксыргаке один такой остался, единственный – с соломенной крышей! И чтоб вид улицы не портил – ремонт дому нужен. Нижние венцы заменить, новые ворота поставить, ограду… Колхоз поможет. Но начать надо хотя бы с крыши. А то срам!..»

Разве Бибинур не понимает, что нужно расстаться с соломенной крышей? Отлично понимает. Соломенная крыша – да к тому же вся чёрная, взъерошенная – так безобразит их красивую деревню… Но ведь из приходивших никто не спросил, почему она не хочет её менять. Денег нет? Не только! И сам дом, и эта солома на нём – память, оставшаяся от Габдуллазяна, в них тепло его рук, они помнят его. Была клеть – не стало. Был погреб-ледник – обвалился. Одежда, оставшаяся от него, слежавшись, обветшала. Домашние вещи разошлись. Изгородь на задах тоже было разрушилась, да спасибо соседям: сообща принесли с берега Ташлыяра сырой тальник и ладный плетень сплели… Ни кола, в общем, не осталось, забитого самим Габдуллазяном! Если ещё и дом тронут!.. Нет, нет, на это Бибинур ни за что не согласится. Снесут его, конечно, однако только после её, Бибинур, смерти. Тогда уж ничего не скажешь, и дух Габдуллазяна не оскорбится, и Гайша не встретит с упрёком: мол, даже память мужа не сохранила ты!..

Но этот председатель не спешил ни в дом зайти, ни с какими-либо расспросами не торопился… Показав рукой на завалинку, сказал:

– Посидим тут, если время есть.

Сели. Хотя Бибинур то и дело удивлённо взглядывала на председателя, тот продолжал спокойно и молча осматривать всё вокруг.

– Теперь таких дворов нет, – сказал он немного погодя.

– Каких? – подозрительно спросила старушка.

– Красивых… Зелёных, душистых… Чтоб трава росла. В моём детстве у нас тоже был такой двор. Эх, валялись мы там! Кувыркались! В прятки играли.

– Теперь дети в прятки не играют, – ответила Бибинур растерянно.

– Тоже поражаюсь этому! В прятки не играют, в колечко перестали, жмурки забылись… Не знаете, почему?

Бибинур совсем смешалась: председатель колхоза – и о чём вдруг! Да и ей самой не всё ли равно: забылись… остались…

– Вот вы, когда в детском саду работали, в какие игры с детьми играли?

Этот вопрос тоже был неожиданным (про довоенный детский сад спросил!), и Бибинур не нашлась, как толком ответить.

– Играли, – проговорила она. – Наверно, во все игры играли.

Председатель, подняв прутик, чертил им что-то возле своих ног, и в его голосе она уловила что-то вроде сожаления:

– Надо бережно сохранять своеобразие деревень. Вот что меня заботит!.. Деревня – ведь это соловьиное гнездо. Только с людьми. Поэты недаром рождаются только в деревне… Я лично не очень доверяю городским поэтам. Поэт либо в деревне должен родиться, среди вольной природы, либо, долго прожив в ней, полюбить деревню должен. Вот Пушкин… В городе родился, конечно, но если бы не было Болдино и Кистенёвки, не было бы няни из деревенских, разве русская нация сумела бы через Пушкина так сильно познать величие своё?… Либо взять нашего Тукая!..

«Говорили, умный председатель приехал, а оказывается – говорун!» – закручинилась Бибинур. И тот, вероятно, почувствовал, что в слишком отвлечённые рассуждения пустился, не к месту они, – и, вздохнув, сказал только ещё:

– Красиво!

– Что красиво? – проследила за его взглядом Бибинур.

– Вон же на конце сруба осиное гнездо, летают… Как в золотом сиянии.

– Заглянем в дом. Чай поставлю, – сказала окончательно сбитая с толку Бибинур.

Джихангир покачал головой:

– Спасибо, бабушка. И здесь хорошо. Как увидел ваш дом, двор, заросший мягкой гусиной лапкой, сразу мальчишьи годы вспомнил.

– Далеко ли твои мальчишьи годы-то?

– Далеко ли, нет, а всё равно им не вернуться…

– Это так…

– Бабушка, – неожиданно спросил Джихангир, – почему не приходите на собрания? Я уже не раз собирал стариков для разговора. Слышал, вы раньше очень активной были. Что сейчас-то изменилось? Может, болеете, да мне говорят, что вы здоровы…

– Состарилась, – робея отчего-то, отозвалась Бибинур.

Джихангир ласково улыбнулся ей:

– Не старейте, не спешите с этим… Столько дел ещё впереди! И ваша помощь будет полезна колхозу. Вот сад хотим вырастить и Ташлыяр решили запрудить. Много строить будем, уже начинаем. Опыт ветеранов, как говорится, в цене… Приходите, заходите, прямо ко мне. Может, у вас есть какие-либо предложения, советы появятся… Вместе обдумаем. Благодаря же таким, как вы, ваше поколение, Аксыргак выстоял, не зарос бурьяном… И мне хотелось бы, чтобы вы не стояли от дел в стороне, чтобы помощницей были.

Не стал ни о чём допытываться, выспрашивать Джихангир, ничего не сказал про крышу и дом и, пожелав здоровья, покоя и повторив, чтобы она не обходила его председательский кабинет стороной, вышел со двора.

Долго после этого бабушка Бибинур в раздумьях сидела там же, на завалинке.

Раз прошла мимо её ворот старушка Закия, два прошла, окликнула, не утерпев:

– Сидишь, старая, ау?

– Сижу, соседка, сижу.

– День ведь больно хорош, а?

– Хорош, хорош, соседка.

– На чай не зайдёшь?

– Сейчас сама вскипячу, спасибо…

Давнишние они соседки, старинные, и прекрасно знала Бибинур, какой вопрос мучил Закию: она же видела, как пришёл и ушёл председатель, подсмотрела, что тот немалое время беседовал с Бибинур, и вот теперь этими простыми словами она прощупывала, пыталась узнать, о чём же был разговор! А знать надо! Судьба Бибинур не одну Закию интересует, все соседи кругом, почуяв в ней перемены, насторожились: «Может, уже собираться начала?» Даже неизвестно откуда и от кого слух распространился, что якобы Бибинур в дом престарелых отправят… Потому-то ждала хоть каких-либо новостей Закия, но Бибинур ничего не открыла, даже не пересказала, что говорил ей Джихангир… Она сама, честно признаться, ничего толком не поняв, оставалась в сильном недоумении. Навестил он старуху – и что?!

Вечером, пригласив в правление, выдали ей там семьдесят пять рублей. Расписалась она в получении, и бухгалтер сказал: «Брови не хмурь, не одной тебе – всем ветеранам выделили».

Бибинур спросила у Галикая, что это за слово такое – «ветеран».

– Зачем тебе? – ответил вопросом на вопрос Галикай.

– Мне денег дали.

– А мне почему нет? Иль я не ветеран?

Галикаю, выяснилось, просто-напросто забыли деньги выписать, и он, бушуя в правлении, накричал на бухгалтера… Бибинур же так и не узнала, что означает «ветеран»… Может, престарелый пенсионер?

Семьдесят пять рублей, само собой, очень сгодились в хозяйстве. Бибинур много риса купила, чаю и сахарного песку в коробки насыпала. Настроение, что говорить, поднялось…

Нет, совсем не из-за того, что дали семьдесят пять рублей, и не из-за того вовсе, что заходил председатель, и не из-за того, что не мелочился, не выпытывал он то да сё (хотя и за это Бибинур много-много раз благодарила Джихангира), не из-за этого всего, но… из-за чего-то всё-таки настроение у Бибинур действительно поднялось! Хотя бабка Закия при желании и настойчивости и могла узнать, для чего заходил председатель Сафаргалин, но какое впечатление произвёл он на Бибинур – узнать ни за что бы не смогла! И не сможет! Ни она, ни другие в Аксыргаке…

Выходит, и в старости тоже возможны исключительной силы перемены в душевном состоянии…

Даже когда вдруг собрался было поставить «последнюю точку», мол, «теперь всё, конец!», кровь от какого-то единого мига возгорается, снова горячо бурлит, призывает к жизни… С того дня, с того утра, с той встречи, с того странного, не совсем понятного разговора жизнь Бибинур вдруг опять переменилась.

Как, какими словами объяснить эту перемену?

Слово – нож: им можно поранить. Слово – шёлк: возможна ложь. Из сотен тысяч слов как выбрать самое нужное, единственно точное?

Сразу же, на другой день, Бибинур спрятала в чулан дедовских времён заржавленное по краям, безнадёжно помутневшее зеркало, на его место – в простенок меж двумя окнами – купила и повесила хоть небольшое зеркало, но чистое, как серебро.

Это уже было невиданное явление…

Выставив вторые – зимние – рамы, она два дня мыла – до блеска! – стёкла… А ведь нынче и это дело не планировалось ею!

Когда заблестели стёкла, то ещё виднее стало, как побурели, потрескались рамы. Вот когда снова пригодились деньги «в помощь ветеранам»! Съездив в райцентр, Бибинур привезла оттуда белую краску… Где только достала её, да ещё в начале лета, ведь такие белила удавалось раздобыть только ловкачам, у которых всюду имеется и сват, и брат, и дружок закадычный! Но она привезла – и старательно побелила оконные переплёты.

Белейшие рамы, сияющие стёкла… и дом наполнился светом: отражаясь от нового зеркала, на полу теперь бегал маленький солнечный зайчик…

Оконные занавески, прокипятив, она тщательно выстирала, прогладила, аккуратно повесила вновь. Герань, которая, хоть в корнях у неё ещё и теплилась жизнь, засохла и пожелтела на подоконнике, – она, срезав сухие ветки и оборвав жёлтые листья, пересадила в новый горшок, в свежую землю.

Распахнула настежь окна и, отойдя к самому порогу, уперев руки в бока, придирчиво оглядела своё жилище. Да, обстановки нет… А зачем, спрашивается, ей лишняя мебель? Есть старая железная кровать. В боковой комнате сакэ вымыто до желтизны. Вот только половицы не ахти какие – прогибаются, «поют»… Но если осторожно ходить, послужат они ещё. Не собирается же Бибинур плясать, да и свадьбу не играть в доме!

Потом, выйдя на улицу, оглядела она дом снаружи: заложив руки за спину, три раза прошлась туда и обратно. На двор смотрят два и на улицу тоже два окна. Во всех четырёх – белые занавески развеваются, издали мелкие дырочки на них совсем, оказывается, незаметны! На окне со стороны улицы красивый, глазурью покрытый цветочный горшок виднеется. Хорошо! Вот только пусть та герань расцветает быстрее – всем тогда в глаза бросится. И куда ей деться – расцветёт, ведь такую плодородную, чёрную, как дёготь, землю набила Бибинур в горшок!

Когда же она проходила мимо своих окон в третий раз, бабка Закия, не выдержав, выплыла ей навстречу, подождала.

– Копошишься, старая?

– Копошусь, соседка, копошусь.

Но куда засеменила эта Бибинур? Даже для разговора не остановилась…

Бабка Закия, подобно коршуну, в последнее время не спускает глаз с подворья Бибинур. Вроде для интереса и нет особого повода, так, от нечего делать, начала было наблюдать, но соседка своим изменившимся поведением сразу же ввергла её в изумление. По двору бегом-бегом носится, за водой не спускается – летит, то и дело выносит выливать помои, иплатье заткнуто за пояс штанов, рукава засучены, платок закинут на затылок и затянут там узлом… Преобразилась! А из пребывавшего в долгой тишине дома теперь то стук топора доносится, то молотка, и, боже же, топор-то она к Галикаюносила точить!

Бабка Закия, хоть по годам была почти ровесницей Бибинур, но оттого, что со стариком своим вместе старела, – ещё не пускала к себе мысли о близкой кончине, и искренне, от всей души жалея Бибинур, сердобольно охала: «Лишь бы к добру у неё всё было, не приведи Аллах умом тронется… Ишь, мечется по дому, как челнок: туда-сюда, туда-сюда!..»

И думала о детях Бибинур: «До сих пор не приезжают, и после, Бог даст, не приедут. Тогда дом Бибинур на дрова сломаем. На его же месте из красного кирпича, по-новому, с верандой, выстроим дом – и старшего сына отделим от себя! Бесится, в Челны, говорит, уеду, а этим самым не пустим, домом приманим… А старушку Бибинур сами как следует похороним, ни перед миром, ни перед Богом не возьмём греха на душу!..»

Так рассудила Закия…

Бибинур одна на всю улицу отказалась газ к дому подключить – «Боюсь, взорвётся!» – говорила, а тут сбегала в правление и, растормошив бригадира Хуснуллу, поставила себе газовую плиту.

Нет, уже не собиралась умирать она!

Что Бибинур изменилась – заметила не одна Закия… И к ней однажды вечером, когда уже пригнали стадо и хозяйки подоили коров, пришла Зухрабану.

– Как там наша-то, живёт? – спросила напрямую.

– Ходит, не сглазить бы, очень даже здоровая ходит, – оживилась Закия. – Зиму тяжело переживала, теперь вот – слава Богу тысячу раз! – прямо помолодела…

– Ой, если бы так, – Зухрабану головой покачала. – Говорят, умом ведь повредилась!

Закия лицом просияла, но виду не подала, только поинтересовалась:

– Откуда узнала?…

У Зухрабану тоже свои виды были на дом Бибинур, если та вдруг отправится в мир иной… И Закия, разумеется, догадывалась об этом, и всякими хитростями не пустила она Зухрабану к сестре, быстро-быстро вскипятив самовар, усадила за чай.

– Не ходи ты к ней, не любит же, знаешь, когда люди её порог переступают, – сказала она. – А тебя на той неделе ругала… вспомнить страшно!

– Ну? – Зухрабану снова головой покачала. – Ещё выходит, не бросила своих замашек!

– Что ты, Зухрабану, не та, не та она… совсем другая. Была-то лучше! Вся на виду, бывало, а тут видишь – и не поймёшь!

Рассказ, очень удививший Зухрабану, она до того, как пойти к Закие, услышала от продавщицы Асмабикэ. Такой вот рассказ:

«Как-то на днях бабушка Бибинур прямо к открытию магазина подоспела. Смотрю я, у дверей топчется. Не разговаривает! Никому – ни слова! Ситцы подёргала, привезла я радиоприёмники – она их посмотрела… От тебя секретов нет, Зухрабану-апа, и скажу, что чуть-чуть хорошего чаю было у меня. Нужен ведь такой припас: может, кто захворает, правильно? Ну, думаю, услыхала про это бабушка Бибинур и чаю пришла попросить. Уже решила: две пачки дам! Но ведь народ: один вошёл, другой вышел… И вот, наконец, только вдвоём мы в магазине остались. Она на меня смотрит, я на неё, она молчит – и я жду. То ближе подойдёт, то опять к двери поворачивает… анекдот да и только! Потом, представляешь, из кармана платья помятую трёшку вытащила. „Асмабикэ, – говорит она мне, – ты бы мне вот на эти деньги духи дала!“ Думаю, что кому-то в подарок берёт, и спрашиваю: кому подарить хочешь? „Нет, – отвечает, – не в подарок это, а себе!“ У меня глаза на лоб, но виду не показываю. Какие, спрашиваю у ней, тебе дать. „Если сказать, Асмабикэ, что никогда в жизни не пользовалась, будет правдой, – признаётся она мне. – И времени не хватало, и желания не было“. Эх, Зухрабану-апа, поверь мне, от жалости чуть не заплакала я! Дала я ей мои любимые духи „Жасмин“, а сверх того ещё от себя две пачки индийского чая. А она не берёт… Еле-еле всучила! Да с упрёком она: дескать, если будешь каждому, кто в магазин приходит, чай раздавать – голая-босая останешься! Чтоб смягчить, сказала ей, что не всем даю, только тебе, мол, – и раскаялась, что сказала! Стала она мне тут выговаривать: „Почему от других меня отличаешь? Чем я хуже других и чем я лучше?!“ Едва успокоила. Но это ладно… А вот духи-то… духи! Никогда, дескать, а теперь захотела попробовать…»

Было над чем задуматься Зухрабану!

Да, зорче обычного следили теперь десятки глаз за Бибинур…

Она же отныне не пропускала ни одного кинофильма, ни одного представления приезжавших из города артистов, на собраниях садилась в первый ряд, там, где передовики и уважаемые старые люди. При закладке сквера от начала до конца на пустыре копошилась и унесла с собой берёзовый молодняк с засохшими корнями, – школьники помогли ей дотащить. Обрубила ветви и комли – слеги получились: на своей крыше солому ими прижала.

Снова дома было не застать её. Смотришь, к строителям моста спешит, холодную воду из родника несёт им, а то и айран[28], что ни скажут они ей – делает, куда ни пошлют – туда семенит… Когда же плотину начали ставить, она там только что не ночевала. Джихангир Сафаргалин белозубо улыбался: «Бабушка Бибинур, не зачислить ли вас в штат строителей?»

Одно лето минуло, осень прошла, на исходе второго лета к Бибинур зашла девушка-фельдшер. «Как здоровье, бабушка?» – полюбопытствовала она. Бибинур молча показала ей большой палец и весело рассмеялась… И девушка в ответ рассмеялась: плохо ли, когда старый человек ни на что не жалуется?

И при строительстве моста, и при закладке сквера, и при сооружении плотины Бибинур появлялась всюду лишь для того, чтобы увидеть Джихангира Сафаргалина… Вот это и было сердечной тайной бабушки Бибинур, тайной, про которую упоминалось выше. Та самая тайна, что на семи замках! И при этом Бибинур, слыша приговор бабки Закии и других: мол, «тронулась», лишь снисходительно усмехалась: «Пусть болтают, пусть так думают!» И аксыргаковцы, чьи мысли-догадки тут потекли по ложному руслу, не учуяли странного – назовём так – отношения старушки к молодому председателю. Никому в голову это не пришло! А Бибинур, желая, чтобы именно таким образом думали про неё – со старческим «сдвигом», дескать, она, и тем самым прикрывалась бы её сердечная тайна – порой даже перебарщивала в своём поведении. Спеша по улице, вдруг на ходу остановится, как вкопанная, и стоит, стоит, будто думая о чём-то своём, притворясь, что не замечает прохожих…

И как назвать нам вот это – её особое отношение к Джихангиру?

Сказать, что симпатия – ничего, значит, не объяснить; сказать, что любовь – засомневаются люди! Старуха же! Впрямь, что ли, свихнулась?

Но как ни назови, верь не верь, а бабушка Бибинур теперь не могла и дня прожить, не видя Джихангира, не слыша его спокойного басовитого голоса…

Но… не будем спешить и удивляться, и, тем более, осуждать!

Ведь, по правде-то говоря, чуткое, нежное, открытое, любвеобильное сердце бабушки Бибинур, дождавшись старости, так и не испытало всепоглощающей, страстной любви… Не влюблённости, не преданного тихого чувства, а именно любви, страсти! Вспомним… Мирзагита она считала близким только потому, что сам юноша протянул ей руку, хотел назвать своей женой. И на посиделки ходила лишь потому, что «надо, годы уходят!». Габдуллазяна же не успела полюбить, выйдя за него замуж из-за жалости к детям-сиротам. Не будь той беды, того горя – со смертью Гайши, – она так и прожила бы, не зная толком, что это за мужчина такой, по имени Габдуллазян… Правда, к мужу она со временем попривыкла, когда сблизились душа с душой, когда объединила их общая жизнь, общая судьба, – и она не могла уже выбросить его из своего сердца, любила, как умела, ласкала, как получалось. Но в основе их союза главенствующим всё равно было вот это – дети! Ради детей вышла замуж, ради детей должна была полюбить их отца, ради них была верной мужу. Были, были минуты, когда в более поздние годы охватывали её тяжёлые сомнения: «Не было бы той детской „площадки“ – и по-другому бы всё сложилось у меня…» Однако такие мысли посещали её очень редко и только в чёрные, безнадёжные минуты, когда с нетерпением ждала от детей писем и не было никаких сил погасить тоску эту…

Всё можно любить: небо и землю, весну и осень, пушистых гусят и бегающих по двору с задранными хвостами долгоногих телят, синицу за окном и поющего в небе жаворонка, балиши и куриную лапшу, вышитые полотенца, извилисто текущую Ташлыяр, сладкий дым Аксыргака, присущий только ему… и всё другое, всё, что угодно! Сердце, распирая грудную клетку, пугая: «Вот выскочу, не выдержу!» – может биться неистово, страстно, когда на Сабантуе мчатся скакуны, мчатся, взрывая серебряными копытами чёрную землю, – и тут тоже зов любви! К земле своей, к жизни самой…

Но наивысшее проявление человеческого сердца – это любовь к человеку! Твоё – к нему! Не любовное чувство – только не ведающая границ любовь!

Но нет, не было у Бибинур такого человека, не было! Детей безумно любила, это да, но и тут ответной любви не получила… А дали бы они ей такое счастье, если бы свою неизбывную любовь от детей перенесла бы она на внуков, – кто знает, возможно, этих последующих событий и вовсе не произошло бы…

Сердце, оказывается, никогда не насыщается любовью. Сердце, достойное любви, всегда живёт надеждой, горячо бьётся, ищет… Вот и у Бибинур даже на старости лет сердце не успело остыть, не погас в нём свет высокой любви. Тело износилось, глаза пригасли, спина согнулась, а сердце – вот чудо! – осталось всё таким же молодым… У сердца, которое не оживить приказом «Бейся!», не остановить приказом «Остановись!», есть лишь одна высшая повелевающая сила – любовь! Она прикажет – оно остановится, она повелевает – и оно безостановочно, сладко ноя или горько страдая, всё время бьётся в ожидании… Чего? Желанной встречи со своей любовью!

Так и у Бибинур…

Если видела она проходившего по улице Джихангира – для неё был праздник!

Если Джихангир выступал на собрании – для неё была радость! Если, встретившись на улице, ещё и поздоровается он – для неё событие!

Посаженный им сад – для неё райские кущи!

Деревня Аксыргак для неё стала святым местом, ибо на каждой пяди её – следы его ног…

Да, она человек… Может жить, видеть, слышать, и ни утренняя роса, ни краски вечерних закатов не проходят так, чтобы не задели они её души. Первая песня соловья, зелёный ковёр озими, весенние громы, радуга, солнечные блики на речной глади… всё славит своим сердцем Бибинур!.. Всю землю, все четыре стороны света, горы и реки, поля и леса, дороги и заоблачную высь… всё-всё может уместить она в грудисвоей, и только потому, что её сердце во власти любви. Размеры сердца, которое отдано любви, необъятны! В нём есть место для всей Вселенной с её звёздами и лунами. И при этом любящее сердце – доброе, любящее сердце – правдивое, любящее сердце – счастливое…

«Боже, прости меня, глупую! – в ночной темноте, уткнувшись в подушку, молила она. – Не гневись на меня! И зачем только дал ты познать мне это чувство на старости лет?!»

Она помолодела, изменилась её походка.

«Что стало с нашей Бибинур?» – дивятся зелёные тропинки.

«Что стало с этой Бибинур?» – белые облака, переговариваясь, не уходят вдаль, кружатся над Аксыргаком…

«Что сталось с хозяйкой?» – удивляется, распустив красные цветы, герань.

И соловей поёт вблизи её окна, и жаворонки провожают её песней, когда она идёт полем, и Ташлыяр мурлычет ласковым котёнком, плеща в её ладони… В лунные же ночи с улицы слетают к ней волшебные тени, и кажется, что будто где-то под горой поёт хор ангелов.

Оказывается, лишь жизнь человека, имеющего тайну сердца, полна. Лишь такая вот жизнь – это жизнь!

Поздно узнала это Бибинур, но теперь-то знает!

Лишь с сердечной тайной жить интересно.

Лишь с сердечной тайной жить легко.

Лишь с сердечной тайной жить очень трудно…

«Кому поведаю тайну?» – воскликнул в печали поэт.

И Бибинур не с кем было поделиться тайной.

Но однажды, потеряв осторожность, она чуть было не выдала себя…

Джихангир снимал комнату неподалёку от правления – у жившей вдвоём с мужем Минлекамал. Детей у этой супружеской четы не было. Муж Минлекамал, Хатмулла, вернулся с фронта много раз раненным, к тому же с застуженными почками, и сильно хворал. Но хоть без детей вековали они, и болезни Хатмуллы доставляли много беспокойства – то и дело ложился он в больницу, – отношения меж супругами были самыми тёплыми, сердечными, ничто их, казалось, не омрачало.

Бибинур сМинлекамал не были подругами: как ни говори, в годы войны и сразу после неё Минлекамал председательствовала, а Бибинур всего-навсего конюхом работала, на разныx так сказать, «уровнях» они находились. Однако сейчас Бибинур во что бы то ни стало захотелось сблизиться с Минлекамал, стать задушевной подругой её. Ведь если будет она своим человеком в этом доме, то сможет забежать сюда в любое время, даже безо всякого видимого повода. А так появляться тут, не находясь в тесной дружбе, ни с того ни с сего – навлечёшь подозрение, начнутся пересуды. А Бибинур не хотела, чтобы в доме, где живёт Джихангир, о ней болтали всякую всячину…

Что следовало предпринять? Какой «ключик» найти?

И не было в Аксыргаке такого преданного Бибинур человека, который, поделись она с ним, помог бы искренним и полезным советом. Жил, правда, где-то на свете один такой человек – это Ханифа-апа, и лишь ей открыла бы Бибинур своё сердце, хоть немного облегчила бы тяжесть тайны своей. Однако Ханифа давно исчезла, след её пропал, ни разу весточки о себе не подала. Но Бибинур верила: Ханифа непременно подсказала бы ей, как поступить, как вести себя… Человек она образованный, начитанный, а в книгах чего только не пишут, какие только жизненные события не разбирают! Можно было бы подыскать описанный в книгах случай, похожий на то, что у неё, Бибинур, – и прочитать, как умные люди вели себя…

Конечно, Бибинур вспоминала Ханифу с отчаяния… Просто потому, что нуждалась в чьей-то духовной поддержке. И казнилась: почему это не изыскала она путей сближения с Минлекамал раньше? Были же такие возможности… Но кто же знал, что будет в этом нужда?!

И почему Джихангир не привезёт семью, живёт в одиночку?

Этот вопрос тоже не даёт Бибинур покоя… Есть же, по слухам, у него и жена, и сын. Но говорят, что жена из городских, наотрез отказалась ехать в деревню. Правда ли?

Бывают же, подумать, глупые женщины, которые не умеют ценить таких мужчин, как Джихангир! Как решается она жить одна, имея мужа? Одиночество для женщины – самый злой червь, он точит-точит и, в конце концов, прогрызёт до самой сердцевины, съедает душу!..

Отвернулась от мужа, оставила его одного – не любит, значит. И странно, от этой мысли, что жена Джихангира не любит его, – бабушке Бибинур стало даже как бы легче… Та не любит, зато она любит!

К Минлекамал она пришла перед обедом, робко остановилась у порога.

– Дома ли хозяева?

Минлекамал вышла из-за ситцевой занавески. Она тоже постарела, лицо избороздили крупные морщины, тело стало грузным, и лишь глаза остались прежними – живыми, внимательными.

– А-а, Бибинур! И носу не кажешь… Здорова ли покуда?

– Мимо проходила, дай-ка, думаю…

– И правильно! Вместе как-никак работали, да в какие годочки… Того кривоногого Хуснутдинова не забыла?

– Как забыть его, проклятого!

Минлекамал принялась смеяться, сотрясаясь жирным телом, так, что платье, натягиваясь на ней, трещало…

– Ну и сердитая ты была, Бибинур. Скорая на расправу!

– На таких и злости мало…

– А умер ведь Хуснутдинов, нет уже его…

– Разве?

Бибинур на миг представила себе Хуснутдинова, каким он являлся перед ними в то военное время, и весть о его кончине никак не отозвалась в её сердце. И Минлекамал тоже, видать, не жалеет его, со смехом рассказывает…

Внезапно Бибинур бросило в жар: а когда она тоже умрёт – неужели люди будут сообщать об этом друг другу, тоже смеясь, с весёлым настроением?

О, нет, не может быть!

Кто-нибудь да пожалеет от чистого сердца! Галикай пожалеет, соседи, а может, и Джихангир?

Захваченная этой неожиданной мыслью, Бибинур не сразу взяла в толк, о чём говорила Минлекамал, и только поняла, что та действительно рада встрече.

– Вчера с вечера бельё было замочила, – делилась Минлекамал своими заботами. – А поутру проснулась – такая боль в той сломанной руке! Помнишь, как я её схрястала?

– Всё ещё болит?

– Побаливает, проклятая. К перемене погоды особенно…

– С больной рукой бельё будешь стирать?

– Своё бельё как-нибудь перестирала бы, немножко с себя да со старика своего, но надо рубашки квартиранта, Джихангира, стирать. Такой чистюля, не любит, когда воротники хоть немного загрязняются, сразу чистую надевает…

Бибинур, едва справляясь с волнением, сказала:

– Минлекамал, давай я постираю!

И одного боялась, что та не позволит, рассердится, обругает, но, напротив,Минлекамалсогласиласьсрадостью.Вминутуиз сеней притащили большой таз, вдвоём из казана налили в него горячей воды, из большого ведра, стоявшего на печи, вывалили бельё… Бибинур попросила у Минлекамал фартук, подвязала его и, засучив рукава, принялась за работу. Когда шла к Минлекамал, не ожидала она, что привалит такое счастье!

На заполненный бельём таз какое-то время смотрела как зачарованная, глаз не могла оторвать: его бельё! Его, Джихангира!

Спасибо Минлекамал, спасибо Рыжему, который когда-то понёс председательшу по лесным кочкам и сломал ей руку! И сейчас, спустя годы, сумел он прийти ей на помощь, милый конь!

Счастье, самое настоящее счастье улыбнулось ей…

Его, Джихангира, рубашки!

Вот эти рукава ласкали его мускулистые руки. От ворота исходит запах утра – вкусный запах! Оказывается, он носит только хлопчатобумажные сорочки… И оттого, что часто меняет их, набралось белья изрядно. Хорошо!..

Куда делись старость Бибинур, усталость тела, её душевная утомлённость? Меж проворными пальцами рук белая мыльная пена играет и плещется, как волна у морского берега; вокруг клубится пар; майки, рубашки, белые носовые платки месятся как тесто, выжимаются, выполаскиваются, ныряют и ныряют в воду, становясь белоснежными. «Ох, и силёнка у тебя, Бибинур!» – восхищённо говорит Минлекамал, стоя в сторонке, как бы даже опасаясь подходить к ней. Бибинур не отвечает, улыбается лишь; тыльной стороной ладони поправляет упавшие на влажный чистый лоб волосы…

Да, для неё сегодня счастливый день: она может для любимого человека сделать доброе дело, женское доброе дело, это сладостная работа для любимого человека…

Потом, положив выстиранные вещи в два ведра, она пошла на его запруду, полоскать его бельё. Белые рубахи, вольготно раскинув рукава, долго нежились в реке Ташлыяр…

Пусть будут белыми, мягкими его рубашки!..

Надев вот эту рубашку, пусть он пройдётся в ней на глазах у всех. Пусть в ней встретит зарю! Восхищаясь красотой мира, пусть смотрит на вечерний закат!.. Боже, пусть будет так!..

Возвращаясь с реки, Бибинур не спешила, выступала ровно, гордо, как когда-то в молодости, плавно покачивая вёдрами. На вёдра доверчиво присело отдохнуть солнышко, на вёдра опустилась птица и запела… В кустах? Да нет, на вёдрах!

Кто после этого может сказать, что любовь приходит только в восемнадцать лет? Только в юные годы?

Вот она! Судите её или восхищайтесь, но это она, любовь подошедшего к закату дней своих неутолённого человеческого сердца!

И только любящему человеку рубашка, качающаяся на ряби воды, может казаться лебединым крылом… Бибинур даже нарочно выпускала её из рук, и она, покачиваясь, плыла, кружилась возле неё. Бибинур радостно поиграла с водяными брызгами, разбрасывая их вокруг, любуясь их игрой в лучах солнца, и речная вода, доходя до колен, поднятая волной, забираясь выше, лаская тело её, вызывала наслаждение…

Как всё это объяснить?

Петь хотелось ей, хотелось плакать, плакать навзрыд, пока не облегчится грусть!..

Вот что было с Бибинур во время стирки, вот какие чувства владели ею…

Потом вместе с Минлекамал сидели они за чаем, пили до седьмого пота, опорожнили целый самовар…

Минлекамал с мужем живут в достатке, в саду у них гнутся под плодами яблони, а под яблонями стоят розовые ульи, и пчёлы – «выж-ж – выж-ж» – с гречишного поля свою долю богатства сюда несут… Бибинур не испугалась пчёл, на натянутые между деревьями верёвки сама развесила бельё.

– Положу тебе немного гостинцев, Бибинур, – сказала Минлекамал, открывая дверку чулана.

Бибинур взяла её за локоть:

– Какой ещё гостинец? Что ты? Тебе самой спасибо!

– Мне-то за что?

– Такого вкусного чая в жизни не пила! За это!

Она, смеясь, простилась, и пока шла домой, на лице её не гасла улыбка. Так, улыбаясь, заснула, и сны ей снились только радостные. Стая белых гусей, гогоча, перешла через белый мост… где-то развевались белые и красные флаги… луг был усеян белыми жемчужными цветами…

Даже во сне от её лица, закрытых глаз исходило сияние.

Ото сна её пробудила бабка Закия:

– Старая! Старая! Слышь, наш председатель Джихангир Сафаргалин умер!

«Не успел надеть, что я выстирала! – убивалась Бибинур. – Не успел!»