Сегодня только понедельник?! Сколько ещё должно утечь воды до открытия Сабантуя, и сколько ещё будет передумано всего…

Ещё на глядящих на Аксыргак синих горах бегают жирные объягнившиеся овцы, которые на сабантуевских застольях превратятся в бэлиши, мясные «треугольники», колбасы, а долженствующие растопить сабантуевские бани крепкие берёзовые дрова лениво нежатся, подсыхают на солнце…

А запруда шумит!.. «Ночью бы надо послушать её шум, – сказала себе Бибинур, – ночью, наверно, ещё сильнее слышится!»

Чтобы без скандала расстаться с Зухрабану, она кивнула ей и медленно побрела в березняк, туда, где давеча целовались молодые. Под самой высокой и кудрявой берёзкой маленькие девчушки устроили себе «дом» и теперь укладывали спать своих кукол. «Что это малыши повадились к почте?» – подумала Бибинур и тут же нашла ответ на свой вопрос: их бабушки здесь рядом, вот и крутятся дети здесь. По другую сторону обелиска на большой скамье со спинкой сидят, оказывается, четыре старушки в платках, повязанных по-татарски…

(Тут автор позволит себе небольшое отступление… Раньше у нас, татар, было не принято при захоронениях ставить памятники, скульптуры, высекать на могильных плитах всевозможные, соответствующие моменту изображения. После же Великой Отечественной войны этот распространённый во всём мире обычай привился и у нас, в Татарстане. Поэтому стали лучше ухаживать за кладбищами, дороги к ним теперь обсаживаются деревьями, даже на деревенских могилах появились мраморные памятники, и пятиконечные звёзды ныне спокойно соседствуют с лунными серпами. Что и говорить, хороший обычай! А то ведь, печалюсь я, бесследно исчезли, поскольку не были одеты камнем, могилы мудрого, сделавшего много доброго людям моего деда Сулеймана и моей ласковой – самой ласковой на земле! – бабушки Зулейхи… Это были простые благородные люди, которых я сам видел, знал, любил, и умерли они оба, дожив ровно до ста лет. Ничем не обозначенное, исчезло, затерялось место их захоронения, куда бы я мог прийти и поклониться их памяти… Но, дорогой читатель, вслед за бабушкой Бибинур я и сам, кажется, увлёкся отвлечёнными мыслями, а потому прошу прощения и – вернёмся к рассказу!)

Сегодня – остановились мы на этом – понедельник, до Сабантуя ещё целая неделя, во все уголки страны разлетелись траурные телеграммы, заключающие в себе совсем иной смысл – приглашение на самый радостный деревенский праздник, и кто-то уже находится в дороге, кто-то лихорадочно добывает железнодорожные или авиационные билеты, собирает чемоданы, и лишь Бибинур никого не ждёт, она будет жить радостью приехавших, радостями всей деревни. Не потому ли и на всякого рода торжествах она больше думает о прошлом, чем о настоящем… По правде говоря, в прошлой своей жизни мало праздников видела Бибинур, очень мало, но только никогда не жаловалась, всегда умела жить не унывая, умела развеять в неустанных хлопотах любую печаль и обиду.

Сколько может быть дочерей в одной семье? Когда отец с матерью, боясь снова обмануться в ожидании, всё-таки надеялись на сына (в последний раз!) – в семье прибавилось ещё две дочери-близняшки. В доме, где в сусеках не всегда можно было наскрести пищи даже для семи мышей, рядком подрастали семь дочерей… Понятно, что последыши-близнецы о житейских трудностях не умели думать, ведь счастье детства заключается именно в беспечности. Бибинур и Зухрабану жили на редкость дружно, вместе играли, вместе, головка к головке, спали в чулане на сундуке: как родились в одночасье – так и оставались неразлучными… Со временем старшие сёстры начали замуж выходить, появились зятья и сватья, стали перепадать подарки, жизнь пошла веселее – с гостями. Среди сватьев оказались и довольно самостоятельные. Сабира, к примеру, вышла за сына мельника из Наркая. Махира за младшего сына торговца яйцами Нурми из Средней деревни. Третья дочь Махитап заболела падучей и, когда копали картошку, умерла прямо в поле. Средних, Кафию и Рахилю, увезли с собой в чужие края приехавшие как-то домой на Сабантуй Ситдик и Камиль. Кафия вскоре умерла при родах.

Быстро разобрали дочерей у Гильфана потому, что все они были красивые! Но особенно последыши-близнецы росли красавицами. Хоть и не были внешне похожи друг на друга, как бывает у двойняшек, люди всё же находили в Бибинур и Зухрабану что-то общее. И если Бибинур была синеглазой, как отец, застенчивой, то Зухрабану к своим пронзительно-чёрным глазам получила ещё и бойкий смелый нрав. «Ай-ай, Гильфан-абзый, не сглазить бы, но эта дочка у тебя, Зухрабану, становится, что яблоко наливное, и семнадцати не стукнет ей – либо украдут, либо сама замуж выйдет убёгом!» – говаривали соседи. Радуясь тому, что все старшие дочери своевременно повыходили замуж, Гильфан поглаживал свою коротко, в виде подковы подстриженную бороду и с удовольствием присоединялся к таким разговорам… «Это так, – важно кивал он головой. – Я-то уж убедился… У каждого ребёнка своё счастье вместе с ним родится. И да не лишит нас Аллах счастья и благонравия! Что отпущено, то и будет…»

Однако, то ли было им загадано иное счастье, то ли старшие увели с собой счастье последышей, – Бибинур и Зухрабану достигли семнадцати и восемнадцати годов, доросли до двадцати, а у ворот дома никто не привязывал коней, сваты тоже обходили подворье Гильфана стороной. Такое – по деревенским понятиям-то – становилось уже опасным. Ещё чуть пересидишь в девках – и никто в жёны не возьмёт.

Родители сильно забеспокоились; для того чтобы привлечь внимание наезжающей со стороны на Сабантуй молодёжи, близняшек, не считаясь с расходами, всё больше влезая в нужду, красиво наряжали; часто приглашали в гости приятелей взрослых сыновей; в каждый Курбан-байрам[19] в качестве обета закалывали скотину, не жалели пожертвований и подаяний: лишь бы Аллах не наказал несчастьем! По осени близнецов посылали на посиделки; с домами, где были хорошие парни, пытались тонко, через умных людей, вступить в переговоры, но… тщетно! Ни для Бибинур, ни для Зухрабану женихов не находилось. То ли мешало их «единоутробие», боялись, что они сами рожать станут по двойне; то ли молодые люди помнили, как их сестра Махитап лежала, умирая, в поле на дороге к роднику, и изо рта у неё шла белая пена, и была боязнь, что у младших тоже может быть какая-то «порча»… Трудно назвать причины, но последыши Гильфан-ага, хоть и невысокие ростом, зато очень миловидные, всё ещё оставались в отцовском доме, когда их ровесницы вовсю выходили замуж.

И время выдалось как никогда сложное: в деревнях создавались комсомольские ячейки, колхозы появлялись, и люди, и отношения меж ними стали резко меняться. Бибинур посмеивалась: мол, коли суждено – так найдётся кто-нибудь; Зухрабану же, неутешно плача по ночам, по-настоящему горевала. Обвиняя улыбающуюся сестру в бессердечии и легкомыслии, она тогда впервые, если вспомнить, начала с ней ссориться. Чем дальше – тем больше.

Когда аксыргаковский колхоз окреп, в деревне – одной из первых в районе – открыли детский сад. Неизвестно, кто пустил в обиход это название, но его почему-то стали именовать «площадкой». Пошили для мальчиков короткие штанишки с бретельками и рубашки с открытым, без пуговиц, воротом, а на девочек надели цветастые и неприталенные платьица. «Площадку» разместили в огромном доме сосланного в Соловки кулака Масгута. Всё необходимое было тут – и кухня, и выложенный камнем глубокий погреб-ледник, и удобный для детских игр плодовый сад…

Первый председатель колхоза демобилизованный красноармеец Сабирзян однажды позвал Бибинур к себе в контору.

– Дочка, – сказал он, ласково погладив Бибинур по спине, – писать-читать ты умеешь, и это сейчас очень нужное, замечательное качество. Мы знаем твою расторопность, а потому доверяем тебе на «площадке» за колхозными детьми смотреть. Жена директора школы Ханифа-ханум назначается заведующей, ты же будешь еду готовить, бельё стирать, полы помоешь, когда надо, одним словом, старайся! Положим тебе твёрдую зарплату, не пожалеешь. Короче, дочка, для твоих рук будет тысяча разных дел. Ну, согласна?

– А Зухрабану? – первым делом спросила Бибинур, стараясь не выдать своей радости.

– Зухрабану, говоришь?

– Мы всегда вместе… И на работу вместе ходим.

– Во-первых, на «площадке» место только одно, – сказал, почему-то горячась, красный солдат Сабирзян. – Во-вторых, слушай меня, раз уж на то пошло!.. У твоей единоутробной плохой характер. Можно ли девушке такой характер иметь?

Бибинур покраснела, вступилась за Зухрабану:

– Она хорошая, вы её не знаете…

– Может, и хорошая, когда спит, но только тебе лучше с ней не вязаться… Будь подальше!

– Это почему же?!

– Ты знаешь, из-за кого замуж до сих пор не вышла? Слепая, что ли?! В деревне Зухрабану прозвали Зэхэрбану[20]. На всю Россию, поди, её худая слава разнеслась. Поутру не петухи орут, а она у вас во дворе. Не язык у неё – шило. Криклива, как стая ворон! А у нас в народе не любят жён с острым, несдержанным языком, татарину смирная жена нужна. Его и так жизнь всё время мяла-колотила, а если он к тому же не сможет в своём доме хозяином в переднем углу сидеть – какая тогда татарину жизнь?!

Бибинур до этого никогда не думала плохо о Зухрабану, но, придя домой и присмотревшись к выходкам сестрицы, с болью в душе почти согласилась с мнением председателя Сабирзяна: злая на язык Зухрабану, вспыльчивая нравом, словно озлоблена на весь белый свет… А ведь ещё вчера была просто бойкой и весёлой. Когда же, в какой момент оборвала она все сдерживающие постромки характера своего?

Назначенная заведующей на «площадку», вся какая-то не по-земному бледная, худая Ханифа-апа носила длинные, подметавшие дорожную пыль юбки, говорила по-мишарски жёстко, грубовато и, изумляя весь деревенский люд, водила с собой на тонком поводке маленькую собачку по кличке Марс. Её муж, директор школы Игнат Белов, происходил из крещёных татар. Ханифа называла его по-своему – красивым именем Идрис. Почти двухметрового роста, с широким разворотом плеч, весом в один центнер или даже больше, Идрис Белов умел держать в школе дисциплину, строгий порядок, но стоило ему очутиться возле Ханифы – как мгновенно размякал он и терялся. Прямо на глазах становился другим человеком! И для Бибинур их разговор был своего рода потехой, она от души смеялась (наедине, конечно), слушая их. Уж больно чудно они говорили, совсем не по-деревенски! «Красавец мой, и сегодня придёшь обедать?» – спрашивала Ханифа. «Постараюсь», – с непривычной для большого грузного мужчины рабской нежностью отвечал Игнат-Идрис. «Из родника тогда воды принеси, мой малыш. А если время будет, то и полы вымой…» – «Всё сделаю, моя голубка…»

Вот под началом Ханифы Бибинур и стала работать на «площадке»… Распорядок тут был очень простой и, можно сказать, каждый день один и тот же: заведующая, сверкая стёклами очков в золотой оправе, читает детям сказки и истории, и малыши смеются над её странным для Аксыргака выговором; Бибинур же приносит со склада продукты, иногда бранится с ленивым водовозом Гарапшой, чистит картошку, варит суп, стирает детское бельё; мытьё полов, туалета, умывание детей – это тоже на ней. Со временем, жалея Идриса-абый, она начала и их семейное бельё стирать: уж заодно… И с утра до вечера только и слышался звонкий крик Ханифы-апа: «Бибинур! Бибинур! Бибинур! Где же ты… иди сюда!» Оставалось время, она вместе с детьми слушала сказки или то, что Ханифы-апа читала из книг. Засидится-заслушается и только когда с кухни распространится запах горелого, она с криком «Боже мой!» вскакивала и стремглав неслась к котлу… Всё ей в новом для неё занятии нравилось. И отец с матерью одобряли. «Кто имеет работу, тот с голоду не умрёт», – приговаривал отец. «Сыты всегда, да ещё деньги дают», – радовалась мать. «Повезло девушке», – завидовали соседи. Только Зухрабану выходила из себя оттого, что Бибинур устроилась на хорошую работу, что все вокруг нахваливают её, что сестра стала вкусно готовить, что есть теперь у неё зарплата, что… Не перескажешь всего! И Бибинур, страдая, видела, что Зухрабану сделалась не просто злой – это неодолимая зависть разжигала её злость.

Наверно, в чём-то прав был председатель Сабирзян (а он им дальним родственником приходился), который говорил, что из-за Зухрабану и к ней, Бибинур, боятся подойти… Ведь только перед севом начала она работать на «площадке», а уже накануне Сабантуя с вечерних игр пошёл провожать её живший через три дома от них Мирзагит, белобрысый, широколобый, с острыми живыми глазами парень. На лавочке неподалёку от ворот они и встретили зарю Сабантуя. А для народа Аксыргака такая встреча зари двумя юными людьми всегда бывает исполнена большого смысла и значения! Это уже как самое главное начало…

И то, что у Зухрабану противный, сварливый голос, Бибинур суждено было услышать тогда же, на заре… Испугав обоих, сестра внезапно распахнула окно и, заглушая таинственные крики петухов, закричала скрипучим пронзительным голосом:

– Ты, пустоголовая, собираешься идти домой или нет? Твоих бесштанных ребят я, что ли, пойду поутру нянчить?!

Бибинур обомлела, едва со стыда не провалилась. А ведь Зухрабану отлично знала, что в день Сабантуя Бибинур дан отгул, на работу являться не нужно… Чего ж ты так беснуешься, сестра?!

Мирзагит смущённо заметил:

– Ой-ой, ну и старшая у тебя!

– Кто из нас старшая, никто не знает, – прошептала Бибинур. У неё слёзы были близко.

– Не дай бог такую дочь! – добавил Мирзагит.

Он очень удивил Бибинур этими словами. Для тихого парня, проживавшего за три дома от них, это были слишком умные слова! Значит, он не своё говорил, а повторял услышанное, песенку красноармейца Сабирзяна пропел! Значит, в деревне такая худая слава про Зухрабану успела распространиться и уже утвердиться!

Бибинур после того первого сидения на лавочке, омрачённого визгливым криком сестрицы, встревожилась, боясь, что Мирзагит больше никогда не встретится с ней, но ошиблась… И когда к осени легла пороша, установилась санная дорога, когда деревенские мужики стали ездить на мельницы, осенние ярмарки, в Аксыргаке начались посиделки. На одной из них Мирзагит вызвал Бибинур в тёмные сени, поцеловал в щёчку и, стараясь как можно теснее прижаться к ней, подарил ей румяна в металлической коробочке и в картонной – пудру. Бибинур, как положено, отдарила его носовым платком, давно уже вышитым, с красивыми буковками «М. Ш.» на одном из уголков.

Имелась, правда, одна досадная сложность: Мирзагит был моложе Бибинур на два года. Но если вначале это её смущало, то потом она решительно отбросила все сомнения: «Ну и что? Разве два года такая уж большая разница? На лице это, что ли, написано?!» А парень Мирзагит был старательный, не какой-нибудь легкомысленный говорун, и до сих пор с девушками не гулял, характером покладистый; и она, Бибинур, тоже к труду приучена, никакой, самой грязной работы не боится, и заживут они весело, дружно… Кто тогда вспомнит про разницу лет?

Но вот любила ли она Мирзагита? Сама себе не могла тогда Бибинур ответить определённо. И Мирзагит тоже об этом не спросил её. Горячие яблочки Бибинур, которые он намеренно задевал нетерпеливыми руками тогда в тёмных сенях, не давали парню покою в его жарких сновидениях… И хоть не скрепили они свои отношения словами и договорными клятвами, но оба с волнением ждали – не могли дождаться осени. Вот когда, по обычаю, всё решится! Не удивительно, что Мирзагит всё чаще и чаще заговаривал о женитьбе, свадьбе, и в мыслях Бибинур было то же самое. В деревне их уже открыто называли женихом и невестой, всё, короче, шло своим чередом… Как бывало у других, а теперь – у них!

Но стоило в доме Гильфана-ага прозвучать слову «свадьба» – Зухрабану, вскочив из-за стола, швырнула ложку и, бросившись ничком на родной с детства деревянный сундук, рыдала до самого вечера. «Почему я такая несчастная?! Чем я хуже её?» – стонала она сквозь слёзы.

«Хоть бы скорее настал тот день! – молила Бибинур. – Хоть бы уж отдельно нам жить…»

В школе меж тем начались занятия, и это уже была самая добрая и верная весть о наступлении осени! Посещавшие «площадку» старшие дети, сложив в холщовые сумки тетради и перья, пошли в первый класс.

Свою школу – большую, просторную – аксыргаковцы построили, разобрав и перетащив дома сосланных кулаков. Это дело возглавил самый активный в деревне человек – председатель сельского совета Габдуллазян Абдуллин.

Вернувшись с Гражданской войны, он сразу же вступил в комсомол, потом, став партийным, долгое время был секретарём партячейки, и жил он в среднем достатке – с тремя детьми мал мала меньше и большеротой некрасивой женой Гайшой. В эти осенние дни и случилось кровавое событие, потрясшее не только деревню Аксыргак, но и всю округу…

Был дождливый, тёмный, хоть глаз выколи, поздний вечер. Гайша, надев старую шинель и малахай мужа, с кумганом[21] в руке вышла во двор. И только очутилась она под лапасом[22], как кто-то ударил её по затылку железным шкворнем. Когда бедная женщина вскрикнула, один из нападавших издал вопль: «Не он это, не он!..»

Услышавший шум и почувствовавший недоброе Габдуллазян выскочил с топором в руках, но Гайша уже отдала, как говорится, Богу душу…

Похоронили её с почестями. Вынесли из комнаты партячейки красное знамя, к его древку привязали чёрную ленту, на траурном митинге звучали призывы беспощадно покончить с кулачеством, со всякими кулацкими приспешниками. И только в последний момент пригласили к могиле муллу… Кто плакал, кто затаённо молчал.

Младшего Назиба на «площадку» до сих пор приводила Гайша. С Верхнего конца – забирать его домой – тоже спускалась она…

На другой день после похорон Гайши в детсаде с ребёнком появился сам Габдуллазян. Завидев его, чистившая картошку Бибинур вышла навстречу.

– Возьмите мальчика, – сказал мужчина сдержанно.

– Как старшие, Габдуллазян-абый?

– Дома. Плачут. Они-то понимают…

– Их тоже надо было бы привести, Габдуллазян-абый.

– За старшими-то как-нибудь сам присмотрю, а с этим что делать? Оставлять одного – жалко. Хорошо, конечно, когда садик работает, но скоро закроем его. Решение вынесено.

– Может, не так скоро ещё, а?

– Закроют, Бибинур.

Габдуллазян долго не мог оторвать глаз от Бибинур, которая, крепко-крепко прижимая к груди, ласкала его маленького сына, и, уже подходя к воротам, он оглянулся, их взгляды невольно встретились…

Бибинур в тот вечер должна была увидеться на посиделках с Мирзагитом, но почему-то не пошла… И сама не могла сказать себе: почему? Парень раза три прошёлся возле их дома, на третий взял с собой гармониста Гарифа. Дойдя до дома Бибинур, обняв друга за плечи, громко спел одну только песню:

Почему Мирзагит так спел – сердце, вероятно, ему вещало…

А в глазах Бибинур всё стоял Габдуллазян – в мятой сатиновой рубашке со стоячим воротником, осунувшийся от горя, весь какой-то потерянный, словно замызгавшийся за одни сутки. Постоянно думала она о трёх малышах, брошенных в доме, из которого вынесли покойницу…

Зухрабану тоже услышала, как пропел свою песню Мирзагит.

– Эй ты, кажется, на посиделки собиралась? – крикнула она. – Там ждут тебя, растрёпу!

Бибинур не ответила…

А на другой день спозаранку она пошла в дом Габдуллазяна.

В бурых подшитых валенках, с толстой цигаркой во рту, весь в саже и золе, Габдуллазян ставил в печку картошку в чугуне. Успевшие уже проснуться старшая дочь и средний сын (этот совершенно обсопливился, обе ноздри у него забиты зелёными засохшими корками), растянувшись на полу, во что-то играли. Назиб, укрытый старой шубой, спал на сакэ. Увидев высунувшиеся из-под овчины тонкие ножки ребёнка, Бибинур чуть не заплакала.

– Сама поведу Назиба в садик, поэтому зашла, – сказала она удивлённо воззрившемуся на неё Габдуллазяну. – Дома дети, а ты махру куришь, Габдуллазян-абый. Нехорошо.

– Садись с нами, Бибинур, чаю попьёшь.

– Спасибо, Габдуллазян-абый, сейчас некогда.

Разбудив мальчишку, торопливо одели его. Несмотря на то что с Гайшой Габдуллазян жил, казалось, в полном ладу и семья их считалась хорошей, Бибинур свежим взглядом заметила в доме уже устоявшийся, давний беспорядок, дом изнутри в этом году, видимо, не мыли: стены были засижены мухами, потолки закоптились, по углам свисала толстая паутина, а за печкой, возле висевшего казана, безбоязненно бегали тараканы.

Габдуллазян с каким-то печальным смущением смотрел, как Бибинур ласково обувала его сына.

– Спасибо тебе, Бибинур, за заботу. Вечером постараюсь ребёнка сам забрать.

Хоть и в многодетной семье росла Бибинур, жили бедно, вих доме за чистотой следили строго. В обуви в дом не заходили, весной его тщательно мыли-скребли:постель, домотканые дорожки то и дело трясли: перину, подушки выбивали, а в солнечные и ветреные дни всё это без конца сушили, проветривали, чистили… И беспорядок, грязь в доме Габдуллазяна тяжело подействовали на неё…

Так продолжалось около недели; Бибинур утром приходит, забирает Назиба, а вечером с «площадки» его уводит отец. Габдуллазян, хоть и крепкий мужчина, но не мог, видно было, оправиться от горя: иногда вместе с запахом табака изо рта исходил у него и тяжёлый сивушный запах… Стал чуть ли не каждый день прикладываться к бутылке. И в таком вот состоянии, осмелев, зашёл он как-то к Бибинур на кухню, сел у плиты на чурбанчик, сложил на коленях жилистые руки, стал говорить, и подбородок у него задрожал, в словах плаксивость пробилась:

– За меня жертвой пала Гайша… За меня ведь её приняли! Ни в чём не была грешна, бедняжка. Вместо меня легла в тёмную могилу… Как перенести это?

– Убийц не нашли? – спросила Бибинур.

– Ищут, но пока безрезультатно. Сам найду я их, сам!

– И до тебя могут добраться, Габдуллазян-абый. Будь осторожен, у тебя дети. Ради них побереги себя.

– Узнаю я, кто убил, узнаю!..

Вечером, довольно поздно, Бибинур пошла на посиделки – там встретилась с Мирзагитом. Были игры, и Мирзагит по обыкновению улучил удобный момент – вызвал её в сени, чтобы хоть коротко побыть наедине.

– Как поживаешь, Бибинур?

– Ничего. «Площадку» нашу закрывают. Вещи собираем, складываем. Надо стирать, сушить, чинить… совсем времени нет.

– Скорей бы её совсем закрыли, – сказал вдруг Мирзагит по-простецки.

– Почему? – удивилась Бибинур.

– Не люблю я детский крик и визг. Как ты там терпишь?

– Вот тебе на, – изумилась Бибинур. – С чего это такая нелюбовь?

– Не знаю. Плачут они, кричат… фу!

– А своего ребёнка ты тоже не будешь любить, Мирзагит? – Бибинур несмело отстранилась от него.

– Время покажет, – по-прежнему простодушно говорил парень. – Чего сейчас, заранее, над этим голову ломать? И разве без детей нельзя жить? Ещё как… себе в удовольствие! Под ногами путаться не будут, и то хорошо…

Думал ли Мирзагит прежде, чтоб сказать про это, или обронил действительно бездумно, но сразу же почувствовал: что-то не так получилось… Бибинур старалась отстраниться от него, он попытался было покрепче обнять – девушка не далась.

– И обнять уже нельзя, – обиделся Мирзагит. – А я сегодня хотел о дне свадьбы договориться.

Бибинур ничего не ответила, долго молчала, и когда парень снова хотел заключить её в объятия – она воспротивилась:

– Оставь, Мирзагит!

– От одного поцелуя не умерла бы… Всего один!

– Не надо, Мирзагит, пойдём лучше вдом. Здесь холодно!

Вернувшись с посиделок, лёжа в своей постели, Бибинур долго не могла согреться, бил её озноб, она снова и снова вспоминала слова Мирзагита о свадьбе, и не несли они ей, как прежде, радости; тихонько, закусив угол подушки, всплакнула она…