На самом же деле она сегодня никуда не спешила, да и куда ей вообще спешить? И в Нижний конец тоже пошла просто так, по повседневной привычке, только сегодня, в отличие от прежних дней, походка её несколько тяжелее… Долго идёт она со скорбным, горестным видом, опустив голову, уставившись в землю, а опомнившись, нет-нет да поднимает голову, пугливо глянет по сторонам. Если кто-то попадётся навстречу – ответит на приветствие, но в голосе её и во всей позе что-то непривычное для аксыргаковцев. Не такой знают они её.

Лишь когда в поле её зрения оказался поднимающийся по переулку Галикай, она оживилась и, остановившись, стала поджидать его. Но Галикай, которого она до этого явственно увидела у недальнего плетня, почему-то из переулка не показывался. На лице Бибинур появилась усмешка – она сразу поняла, в чём дело. Значит, этот разбойник, возвращаясь с рыбалки, ничего там не поймал, и идёт домой с пустыми руками. А Бибинур хорошо знает, что если Галикай зацепит на удочку хотя бы маленького, с палец, пескаря, то лихо закрутив кверху стрелки усов, вылезает тогда на середину улицы, подолгу здоровается с каждым встречным, и особенно долго отирается возле женщин: как же – герой, добытчик! В такие минуты при виде молодок, идущих с водой от родника, он приплясывает, подобно гусаку, и хоть не пересохло горло у него – обязательно из ведра напьётся, с удовольствием подобьёт кверху ус и будет ждать расспросов. Глаза его в такие моменты игриво сверкают, губы дрожат в улыбке, и, вертя во все стороны длинной худой шеей, жаждет он внимания всей улицы, всей деревни, всех людей. «Видали?! – хвастливо говорит он, похлопывая по брезентовому рюкзаку. – С рыбалки иду! Во-о-т такого поймал! На сей раз соседям пообещал рыбки, а уж коли в другой раз на ваше счастье крупные попадутся – так и знайте, беспременно вам занесу! Будете с ухой! Перчик дома есть? А лаврушка? Приготовьте!..»

А уж коли зайца он пристрелит… нет, даже только след заячий увидит, и этого уже довольно, чтоб Галикай летал на лыжах с горы, сломя голову, с гиканьем, до самой деревенской улицы, где, забежав в магазин, прихватывал поллитровку, тащил к себе домой первого встречного и за угощением долго-долго рассказывал, как он выслеживал длинноухого и, гоняясь за ним, наткнулся на лису и что буквально завтра эта лиса будет у него на мушке, не уйдёт, красавица!

Всё известно Бибинур про Галикая…

Да только его охотничьи привычки, приключения и истории не по вкусу сыну и невестке, и нередко возникают в доме шумные скандалы…

Значит, сегодня, заметив Бибинур, пытается Галикай затаиться в переулке: без добычи, похвалиться ему нечем, совестно… Был бы с добычей, не остановишь его – весь как ни есть, в глаза влезет!

Но на сей раз самой Бибинур хотелось встретиться с ним… Ведь она сегодня вышла из магазина не с пустыми руками, она тоже живёт не хуже людей, не забыла, чтоскоро Сабантуй, потому-то в руках у неё новенький кумачовый платок!..

Когда Галикаю стало ясно, что ему легко и просто не отделаться от старушки, он, сплюнув в досаде, выбрался из крапивника и прямёхонько затопал навстречу Бибинур. Решил сразу перейти в наступление, не дав Бибинур опомниться, чтоб не заговорила о рыбалке или охоте! Чтоб ни удочки не заметила, ни пустого рюкзака!

– Бибинур, – с важностью начал он, пощипывая ус, – я как раз хотел видеть тебя!

– Для чего это? – спросила, удивившись, Бибинур, вместе с тем всячески норовя показать красный материал, который держала в руке открытым.

– Ба, не говорила разве, что часы твои плохо ходят? Сегодня же зайду, или же вот сейчас, ей-богу. Зайти, что ли?

– Да чего там! Этим часам не райское время отсчитывать. Всего-навсего остатки жизни старой Бибинур. Отстанут ли, вперёд ли убегут – всё одно!

– Нет, я вижу, ты мне не доверяешь, думаешь, не сумею. Клянусь, как в аптеке всё сделаю! И денег не спрошу, – гнул своё Галикай, стараясь привлечь внимание Бибинур к огромным и пышным своим усам: иль не на что ей полюбоваться?!

А Бибинур сама и так, и эдак вертится перед ним, хочется ей, чтоб заметил он купленную обнову. Да и отрезана материя с того самого конца, который остался после проводов Джихангира в последний путь… Ну об этом-то он никогда не узнает, а платок должен увидеть!

– Как-то раз из района человек приехал, – продолжал меж тем напористо Галикай, думая, что Бибинур норовит углядеть, есть ли что в его мешке; и сыпал он словами, как горохом: – Кузнецом я тогда ещё работал. Ну и сердитый был человек! Уполномоченный, понимаешь? Часы у него встали, не ходят, направили его ко мне… А к кому бы ещё? Только я…

Бибинур, обидевшись, пошла было прочь.

– Бибинур! – голос Галикая прозвучал как-то странно, на высокой ноте. – Бибинур, погоди-ка, что-то сказать хочу.

– Скажи, – ответила она коротко. – Только не часы…

– Бибинур, – выпалил старик с чувством, – Бибинур… мимо твоего дома проходил, а у тебя света не было.

– Да не было меня, Галикай.

– Его провожать ездила?

Старушка вздрогнула и, помедлив, подтвердила:

– Ездила.

Хорошо, что ещё больше ни о чём не спросил Галикай, однако и уходить он не собирался. Забыв, что его рюкзак пуст, он неуверенно крутил его в руках. Промямлил:

– Слово у меня к тебе есть.

У Бибинур мочки ушей запылали.

– Говори уж, давай…

– Вчера, понимаешь, зайти даже хотел. Я уж начистоту, всё сразу… Ты одинокая, и я, можно считать, такой же. Видишь, вон и молодые умирают… То ли суждено ещё жить, то ли нет… Эх, да и сама ты всё знаешь!

– Откуда мне знать, чего ты надумал? – сказала она как можно мягче.

– Перееду к тебе, Бибинур! – решительно сказал Галикай.

– Квартирантом, что ли? Зачем мне квартирант?

– Да не квартирантом! – настроение у Галикая испортилось, на бурых его щеках румянец пробился, и отступать ему уже было некуда: – Насовсем, говорю, к тебе! Переселюсь!

– Эх, Галикай, Галикай!

– Ты что, смеёшься надо мной?

– Зачем мне смеяться… Мы же сколько знаем друг друга! Нет, не смеюсь, но…

– Ну так в чём же дело? – Галикай вплотную приблизился к ней, в глаза заглядывал. – Досказывай!

Погасив улыбку на своём лице, Бибинур озабоченно спросила:

– А дети? Что они скажут?

– Мои-то? Обрадуются только!

– Не о твоих речь, мои что скажут?

– А-а-а, твои-и! – протянул Галикай. – А они знают, как ты тут живёшь?! Они могут понять, как ты здесь горе мыкаешь? Забудь про детей, которые от матери сбежали за гору Каф, выбрось ты их из ума! Нет у тебя детей! Вот что скажу тебе, Бибинур.

– Почему нет? Есть.

Тут Галикай не на шутку разозлился:

– Одумайся, – почти крикнул он Бибинур. – Какие это дети?

И забыв о том, что не поймал ни одной рыбки, сердито размахивая пустым мешком, серединой улицы, на виду у всех, заспешил. По дороге громко, не замечая встречных, бормотал: «Нет, а я говорю, что это не дети!»

У Галикая давно уже созрело намерение сделать предложение Бибинур, не одну бессонную ночь думал он об этом. На первый взгляд, в его «пенсионной» жизни нет ущерба: живёт в своём доме, с сыном, со снохой, сыт, как говорится, одет и нос в табаке!.. Чего ещё не хватает старому человеку? Но день ото дня он всё яснее ощущает, что нет главного – приюта его душе, равновесия душевного. «Жена!» – хочется крикнуть ему, встав утром с постели, всего лишь чтоб почувствовать: ведь кому-то я нужен! Сев за стол, хочется гаркнуть разок-другой, чтоб не забывали: есть в доме хозяин. За обедом же, может быть, и незлобиво побрюзжал бы: «Суп недосолен (или пересолен), что за растрёпа такая!..» Невестка же и недосоленные, и пересоленные супы перед ним ставит, стряпуха из учительницы пения неважная, но Галикай молчит, что ни подадут – ест и глазом не моргнув, ибо у невестки характерец крутой, вздорный… Эх, а то ли дело парой жить, куда как лучше! Опять же вечером, попарившись в бане и надев чистое бельё, подкатишься к своей вкусно пахнущей старухе, вольготно разлёгшейся на кровати, и скажешь с улыбкой ей: «А ну-ка, мне тут местечко найдётся?» Но нет, всё по-другому…

Однако и Бибинур жалела большой жалостью Галикая, хотелось жизнь его облегчить. Но как он предполагает, распланировал – это не по ней.

Нельзя сказать, чтобы ей не польстило предложение Галикая. Очень польстило! Сердце её встрепенулось и забилось быстрей. Такие мужчины, как Галикай, не каждый день встречаются в конце переулка, серьёзно предлагая взять тебя в жёны… Авторитетный он человек в деревне, чистый, хороший старик, и возле него, конечно, забылись бы многие запутанные обстоятельства жизни, делающейся год от года тяжелее, сразу бы житьё изменилось к лучшему. И сломанные часы затикали бы, и за комбикормом для кур ходил бы он, и огород бы полностью (а не наполовину) засадили картошкой… Перечислишь ли всё!

Очень хочется, например, Бибинур разводить гусей. И пирог с гусятиной любит, и вялить гуся она умеет так, что у любого слюнки потекут, и поскольку раньше всегда держала гусей – то и перина, и подушки были у неё из лёгкого гусиного пуха… Приходится говорить «были», потому что в один из дней Бибинур осталась и без тёплой перины, без пышных подушек. Случилось это тем летом, когда приехали дети. Потом она попыталась два года подряд разводить гусей, но в первый год вышло так, что гусыня на пустых яйцах просидела, молодая она была, бестолковая, застудила их -и никто не вывелся… На вторую осень какой-то ужасный мор напал – и все семь резвых гусят – её надежда – подохли в один день. После стало тяжело с кормами, и гуси, таким образом, как бы сами по себе исчезли с её двора. Когда же в деревне появилась полноводная запруда, она опять было загорелась прежним и, встретив на улице Сафаргалина, сказала ему так:

– Джихангир-председатель, помогите старухам-пенсионеркам разводить гусей. Если бы колхоз снабжал кормом, многие старики завели бы гусиные выводки. Цены на птицу ведь ой-ой! На базаре тех гусей, что чуть больше утки, по двадцатке продают! Когда такое было? И покупают. Так народ гусятину уважает… И прикинуть – один проданный гусь – ровно колхозная месячная пенсия. Продашь десять штук – двести рублей в руках! Такие деньги во сне лишь приснятся. Правда, горя с гусями немало хлебнёшь, но если корм найдётся – мы трудов не побоимся. И так ведь можно всё обмозговать, что не только нам, старикам, – колхозу польза будет!

Джихангир Сафаргалин тогда в первый и последний раз похлопал её по плечу:

– Подумаем, бабушка! Спасибо за подсказку. Несомненно, подумаем.

И сейчас всё время, пока шла Бибинур до Нижнего конца, с уважением думала она о Галикае… «Да… – говорила она себе, – у Галикая светлая, открытая душа, и не случайно ведь он из огромного числа вдовых старушек в Аксыргаке выбрал именно её, Бибинур! Он верит в её доброту, в её честность…» И разве какая-либо из старушек отказалась бы от Галикая? Вон сколько их в Аксыргаке, стосковавшихся по мужскому теплу, тех самых, чьи мужья много-много лет тому назад полегли на полях войны… Дни и ночи пропадая на колхозной работе, до кровавых мозолей трудясь на молотьбе, до немоты в пояснице загибаясь на прополке, обмирая от холодных ветров на гужевой повинности – не имели они ни времени, ни сил думать о какой-либо усладе. Бывало, на весенней зорьке проснутся с горьким стоном, растревоженные какой-то неясной, призрачной мечтой о возможном счастье, но стремительные, в непрекращавшихся тягостных заботах житейские водовороты снова поглощали их на круглый год… Сейчас же, в старости, освободившись от трудов, вдовы словно бы нечаянно призадумались: Боже, никак жизнь-то уж прошла?! Никак настали последние погожие деньки, то самое короткое бабье лето перед осенней стужей, когда только пожить бы, воркуя со своими стариками за крепким чаем с мёдом, почёсывая друг другу спины!

И вот эти старушки, не успевшие в свои лучшие годы вкусить мужской ласки, не сумевшие своим рано ушедшим мужьям открыть всю полноту женской прелести, не ставшиепо-настоящему женщинами, поскольку оставались они без мужчин, теперь вдруг принялись наряжаться, украшать себя серьгами, браслетами, распространять вокруг себя аромат духов, и вдовым старикам не стало от них житья, а у некоторых старух-ротозеек среди бела дня увели из-под носа их стариков…

Было, всё было в Аксыргаке!..

А ведь ей сделал предложение тот самый Галикай, который заставляет трепетать сердца многих старушек, тот самый старик-джигит, который лишил сна очень-очень многих из них, и помани он – табуном побегут за ним: выбирай!..

А она в ответ: «Дети…»

Галикай, и не считая, знает, что ровно восемь лет ни разу не появлялись её дети в Аксыргаке. Потому-то он не понял, почему Бибинур отказала… Не понял – и оскорбился. Не в детях тут, подумал, причина…

Восемь лет назад дети Бибинур, как все их односельчане, собрались на деревенском Сабантуе – и после след их простыл. Ни писем не пишут с приглашением, ни сами не приезжают…

И Бибинур сегодня не рассердилась ни на Асмабикэ, ни на Галикая, помянувших её детей недобрым словом, – она, как всегда, искала вину в себе самой…

Как же это она успела так быстро дойти до Нижнего конца? Для чего на почту пришла? Пришла и остановилась тут.

От крыльца падает тень, приятная прохлада здесь. У самой двери приткнулся сверкающий мотоцикл. Это, оказывается, от него чужой – острый и неприятный – запах. Окна почты – нараспашку. Дверь тоже открыта. Из неё появились парень и девушка – в надетых на головы апельсинового цвета железных «тюбетейках», и, чуть не наступив на ноги усевшейся на крыльце бабушки Бибинур, прошли мимо неё. Немного постояли возле обелиска, потом забежали за молодые берёзки и, никого не стесняясь, принялись целоваться.

День чудесный. Щебечут птицы, под крышей почти в поисках щели в бревне нетерпеливо гудит иссиня-чёрный шершень. И солнце греет вовсю.

Бабушка Бибинур вновь услышала шум воды у плотины. Река Ташлыяр шумела, наполняя душу печалью, рождая глухую, тревожную в сердце тоску, и думалось обо всём со щемящей грустью. Взгляд Бибинур сам по себе остановился на обелиске. Ведь многие мужчины, чьи имена выбиты там, на камне, были так же красивы и стройны, как этот чужой парень, что крепко обнимает за берёзками длинноволосую, в вельветовых брюках девушку.

Она только сейчас осознала: оказывается, и этот сквер, гордо вскинутый к самому небу обелиск, и поставленное тут красивое здание почты – всё взывает к воспоминаниям о прошлом, и, создавая такой уголок в деревне, Джихангир Сафаргалин, значит, думал об этом… Ведь во многих песнях татарского народа поётся о письмах и телеграфных столбах. Вот почему здесь, рядом с обелиском, почта!

А у неё, Бибинур, глаза ещё многое видят, но тело и душа устали.

Первым на обелиске стоит имя её Габдуллазяна. Уходя на войну, он шутил: «Хоть и ростом я невелик, но фамилия моя на „А“, первой пишется, поэтому и в строю я первым буду…»

Даже уходя в бой, мог он шутить, а чего бы только не порассказал ей Габдуллазян, если бы вернулся!..

«Губаха… Ваш отец Галикай находится в тяжёлом состоянии, приезжайте скорее».

Услышав это – что Галикай, которого видела всего полчаса назад в добром здравии, «находится в тяжёлом состоянии», Бибинур не поразилась: уж она-то хорошо знает обычаи Аксыргака! Опять отрешённо, сама в себе, она начинает сматывать в клубок узелки мыслей. Конечно, в её возрасте пора бы уже делать обратное – разматывать такой клубок, пора бы закруглять дела земные, да не выходит это, и мысли, одна за другой, связываются в узелки…

Но опять ленивый голос Минлегуль достиг её ушей.

«Сахалин… Ваш брат Мидхат лежит в очень тяжёлом состоянии, приезжайте как можно скорее!»

Пугающие слова тревожных телеграмм, призывающих несчастных родичей торопиться, донеслись, видимо, и до беспечной парочки: парень и девушка, перестав целоваться, взяли в руки свои железные «тюбетейки» и стали вслушиваться… А Минлегуль всё тем же равнодушным голосом, будто диктант читая, продолжала передавать телеграммы в районный узел связи:

«Пиши, говорю, пиши! Ещё семнадцать телеграмм! Только семнадцать. Завтра больше будет. Пиши. Норильск. УлицаСолнечная. Дом… Квартира… Бикбулатовым. Дед в тяжёлом состоянии, срочно приезжайте».

Девушка и парень быстро вышли из-за деревьев и заторопились к окну, поближе к телеграммам, лежавшим стопкой перед Минлегуль. А та и бровью не повела, диктует в телефонную трубку:

«Кук-Туба. Туркменистан. Сагитовым. Мать лежит при смерти. Приезжайте. Факт болезни свидетельствует врач Мифтиев. Подпись Мифтиева заверяет Минлегуль Галиева». Донбасс, Кузбасс, Челябинск, Кушка, Рига, Архангельск…

Болезни, смерти, несчастные случаи…

Парень и девушка отступают от окна, растерянно смотрят друг на друга. Наконец девушка обретает дар речи, испуганно обращается к Бибинур:

– Бабушка, у вас в деревне чума? Эпидемия? Так мрёт народ? Сколько заболевших!

А Минлегуль, будто наслаждаясь непонятной местью, ещё более равнодушным, ещё более холодным тоном продолжает читать страшные слова: «Умирает… при смерти… в тяжёлом состоянии…»

Бабушка Бибинур, увидев расширенные глаза молодых, не вытерпела и рассмеялась.

– Нет, нет!.. Не чума, Сабантуй у нас в деревне!

– Сабантуй?! – У молодых глаза и вовсе полезли на лоб.

– Да. Всем односельчанам хочется на Сабантуй приехать. Они издалека приезжают. Отовсюду. Такой обычай.

– Каждый год приезжают?

– Как не приехать! Аксыргаковцы, так уж заведено, где бы ни жили, замуж выходят только за односельчан, жён выбирают себе только из односельчанок.

– Как же они находят друг друга?

– Вот на Сабантуе и встречаются, знакомятся, обручаются. А то и женятся, замуж выходят. Но день проведения Сабантуя каждый год изменяется. Никто заранее не может узнать, когда он будет. Пока время не подойдёт… Вот и нынче только позавчера объявили, когда до Сабантуя всего неделя осталась. Из района об этом извещают. Когда колхоз с работами справится. А односельчане, сами слышите, где только не живут. По всему государству. А Сабантуй собирает всех. На нём встречаются родные и близкие. Соединяются… и, само собой, народ недоволен: иль нельзя твёрдо наметить день Сабантуя? Что стоит, например, закрепить, для этого второе воскресенье июня, или, в крайнем случае, праздновать Сабантуй на день рождения Татарстана. А так, видите, времени не остаётся. Кто тебя из Губахи отпустит, если не сообщить, что мать-отец умирают? Где эта Губаха, да где Сахалин?! Ой-ой, как далеко! Ещё, слава богу, самолёты летают. Врач уж, понятно, и справку даёт, и печать ставит, что болеют. Попробуй не дать! Считай, тогда не жить тебе в Аксыргаке. Никак это дело наладить не могут… А можно ведь! И не было бы таких страшных, а если разобраться – обманных телеграмм!

Подняв голову, Бибинур сообразила, что говорит уже для самой себя – молодых давно уже нет рядом, они снова у раскрытого окна, требуют:

– Когда дадите Казань? Час ведь уже прошёл!

– Будет, – не без ехидства ответила Минлегуль. – Пока продолжайте – целуйтесь. И минуты не пройдёт, и час не пробьёт – столицу дадим!

Не успели молодые, обнявшись, скрыться за деревьями, как возле Бибинур возникла её сестрица Зухрабану.

– Хи-хи, – сказала она насмешливо.

– Что «хи-хи»?

– Дурачок любит красный клочок, говорят. Нашла себе платок. Хи-хи!

– Что нашла, то моё!

Зухрабану на этом не успокоилась.

– Наверно, телеграмму пришла отбить, – поддразнила она.

– Ну и что?

– А-та-та, – обрадовалась Зухрабану. – Думаешь, приедет из них кто-нибудь? Змей на груди своей вскормила, а теперь надеешься, что приедут? На Сабантуй приглашаешь? Не приедут, знай!

Зухрабану повторяет почти те же слова, говорит почти то же, что Асмабикэ и Галикай, только какой ядовитый у неё язык, какой злой, и глаза, словно обведённые чёрной каймой, полыхают мстительным холодным пламенем.

Бибинур старается отвечать спокойно:

– И приглашу, и понадеюсь.

– Умру, ой посмешище ты для людей!

– Смейся, бог с тобой.

– Я-то смеюсь, только ты плачешь. Всю жизнь плакала, всю жизнь…

Перед другими людьми Бибинур всегда может защитить себя, и хоть не такая уж острая на язык, а всё же и не робкого десятка она – однако при встречах с Зухрабану почему-то теряется, как будто бы всем своим существом цепенеет, нужных слов не находит. Два близнеца, две маленькие сухонькие старушки, как два драчливых петуха, нахохлившись, стоят сейчас друг против друга…

Забыв о своих спешных телеграммах, наблюдает за ними Минлегуль. Из-за деревьев в эту же сторону уставились две железные «тюбетейки»…

А запруда всё шумит, всё шумит! И кажется, что шум её слышит только Бибинур. Портреты детей-близнецов нередко помещают в газетах, радуются им. Лишь о старых близнецах никто не пишет. В старости характер человека проступает на его челе, лицо явственно приобретает свой определённый смысл, соответствующий самой натуре, человеческому характеру. Вот кто скажет, что Бибинур и Зухрабану – дети одного отца и одной матери?! Только при очень пристальном рассмотрении можно найти в них искры сходства. А так вроде и чужие совсем, смотрят, как чужие, друг на друга, как чужие, ссорятся…

Наконец, соединили Казань с Аксыргаком, парень с девушкой вбежали на почту в переговорную кабину, Минлегуль кончила диктовать телеграммы: и две старушки, два близнеца, остались сидеть на крыльце, глядя в разные стороны.